Магазин волшебных питомцев 4 - Сергей Шиленко

оказался пакетик кешью — из тех, что я держу в Инвентаре на случай попугайского бунта. Архимед засёк добычу ещё до того, как пакет полностью материализовался. Хохолок взлетел парусом, зрачки сузились в две чёрные точки абсолютного счастья.

— Ор-р-решки! — выдохнул он с таким благоговением, с каким произносят имена святых. — Кешью! Дэнька — лучший! Дэнька — гений! Повышение!

Высыпал горсть на ладонь. Какаду склонил голову, выбрал самый крупный орех, зажал в клюве и принялся методично обрабатывать его. Скорлупы на кешью, конечно, давно уже нет, но Архимед подходил к процессу с ритуальной серьёзностью шеф-повара, получившего мишленовскую звезду. Хрум. Пауза. Оценка. Хрум-хрум. Блаженный прищур.

— Свежие, — вынес он экспертное мнение. — Сольцой бы! Но сойдёт. Архимед доволен. Пр-р-ремия принята.

Системное уведомление! Произведена успешная дача взятки «должностному лицу». Ваш авторитет в глазах питомца «Архимед» временно укреплён.

Свищ, тащившийся впереди, обернулся и скривился.

— Ну офигеть. Мы в данже, вокруг чёрт знает что, а этот кормит птичку орешками. Может, ему ещё подушку принести? Тапочки? Телевизор с мультиками?

Архимед перестал жевать. С достоинством английского лорда, которого перебили во время файв-о-клока, повернул голову к Свищу. Поморгал. Проглотил орех. И произнёс с убийственной чёткостью:

— Худой завидует. Худому ор-р-рехов не дали. Худой голодный — потому злой. Покор-р-рми худого, Дэнька! А то кусается!

Кира, шедшая впереди колонны, рассмеялась — коротко и очень тихо, но искренне.

— Марат, тебя только что уел попугай. Серьёзно задумайся над своей жизнью.

Свищ побагровел и отвернулся. Секач на его плече раздражённо цыкнул, но уже без выражения. То ли привыкал к акустическому превосходству какаду, то ли просто берёг силы для опасности.

Архимед победно хрустнул вторым орехом и схватил третий. Я убрал пакет обратно в Инвентарь, пока попугай не потребовал добавки, и прибавил шаг.

Гать начиналась там, где островок сходил на нет и чёрная вода подступала вплотную. Доски лежали на вбитых в дно сваях — потемневших, обросших чем-то склизким, но по-прежнему крепких. Первые метры мостков выглядели прилично. Дальше настил истончался и уходил в туман одной извилистой полосой.

Кира ступила на первую доску. Дерево хлюпнуло, просело под её весом и выдавило из щелей струйку светящейся воды. Бирюзовые капли повисли на краях. Следопытка замерла, перенесла вес на переднюю ногу. Доска заскрипела протяжно, жалобно, как старая калитка.

— Держит, — бросила Кира через плечо и двинулась дальше, балансируя руками, как канатоходец.

За ней пошёл Кремень. Под его весом мостки просели заметнее, медоед Клим тяжело переваливался следом, низко опустив голову и цепляя когтями древесину. Сваи чуть скрипнули, но устояли.

Потом Свищ, Синяк и я — третий с конца. Доски подо мной прогибались с каждым шагом и пружинили обратно, как батут в замедленной съёмке. Архимед вцепился в плечо и настороженно косился вниз, на воду, в которой отражался его собственный силуэт — белый и хохлатый.

— Мостик хлипкий, — прокомментировал он вполголоса. — Архимед улетит. А Дэнька — буль-буль.

— Спасибо за поддержку, — прошептал я.

За мной шёл Кувалда. Рунная кувалда лежала на его плече. Руны погасли, металл тускло мерцал в свете авроры. Обух ступал рядом, осторожно переставляя лапы по мокрому дереву. Для бронированного пса он двигался на удивление аккуратно — каждый шаг выверенный, мягкий, как у кота. Хорошая выучка.

Замыкал колонну Кулёк, парень становился всё бледнее от каждого скрипа под ботинками. Мокрица ползла по доскам равнодушно, как бронетранспортёр по понтонному мосту. Сваи стонали под ней, но она весила меньше, чем казалась. Хитин гулко постукивал о доски при каждом шаге десятков коротких ножек — «тук-тук-тук-тук».

Туман сомкнулся за спинами, отрезая берег.

Гать петляла между стволами, огибая особенно толстые корневые арки. Мостки сузились, и теперь мы шли по ним гуськом, балансируя над чёрной водой. Деревья стояли плотнее, их прожилки горели ленивее, словно лес задрёмывал.

И тут появилась другая растительность.

Из воды через каждые три-четыре метра, поднимались стебли толщиной в палец, увенчанные головками размером с куриное яйцо. Молочно-белые, полупрозрачные, они светились ровным, тёплым светом — мягче и уютнее, чем бирюзовое мерцание воды. Каждая головка этих «камышей» испускала крохотные искорки, которые поднимались вверх и гасли, как миниатюрный фейерверк.

— Дэнька… — попугай заворожённо открыл клюв. — Букетик собери! Девчонке подари! Р-р-рыжей!

Кира мельком обернулась, но с шага не сбилась.

Над водой между «камышами» висели облака светляков. Крошечные, как земные насекомые, они мерцали россыпью — золотистые, зеленоватые, бледно-голубые. Когда Кира проходила мимо, светляки разлетались от неё волной, закручиваясь спиралями и оседая обратно в неподвижный воздух. Следом проходил Кремень — и новая волна раскатывалась шире.

Я засмотрелся. Светляки реагировали на каждого из нас. Миллионы живых огоньков, танцующих вокруг группы вооружённых людей над светящимся болотом под небом, которого нет. За такое зрелище в нашем мире брали бы деньги. Хорошие деньги. А тут — бесплатно, только нужно залезть в рваную дыру в пространстве посреди подмосковного леса в полночь.

Архимед следил за светляками с охотничьим интересом. Голова дёргалась влево-вправо, фиксируя отдельные огоньки, как радар. Инстинкт подсказывал птице, что мелкие летающие штуки — это еда, но что-то более глубокое, магическое зрение или обычный здравый смысл, удерживало клюв закрытым.

— Светлячки, — прошептал он с тоской обжоры, привязанного к стулу напротив шведского стола. — Много. Вкусные?

— Скорее всего, ядовитые, — ответил я одними губами.

— Жалко, — вздохнул Архимед. — Всё красивое — ядовитое. Как ведьма Алиска.

Я обратил внимание, что его речь становится более… осмысленной. Нет, не так. Предложения становятся грамматически полнее. Похоже, мыслеягоды действуют. Надо сварить из них зелье и посмотреть, что получится.

Но это потом, дома. Сейчас отвлекаться вредно.

Красота красотой, но что-то здесь неправильно. Запах усилился: густой, йодистый, с привкусом гнили, от которого першило в горле. И тишина. Вот что меня цепляло больше всего. Болото молчало. Вода стояла абсолютно неподвижно, как залитое в форму стекло. Ни всплесков рыбы или водной птицы, ни кваканья. Земные болота живут голосами — хлюпают, чавкают, стонут, пузырятся. Тут же стояла мёртвая тишина, которую нарушали только наши шаги по доскам.

Слишком тихо для места, в котором столько жизни над поверхностью.

Будто всю живность в воде сожрали.

Я расширил восприятие.

«Поиск жизни» развернулся плавно, как невод. Сначала — воздух. Мелькнули биоэнергетические отпечатки мошек, каких-то летучих тварей, похожих на мотыльков, но с четырьмя парами крыльев. Светляки засияли в моём восприятии россыпью колючих искорок, каждая — с маковое зерно. Под корой деревьев копошились