Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

этом смотрела она теперь на темный фасад двухэтажного дома напротив, не поворачиваясь ни к Илье, ни к графу. – Боюсь, мое предприятие секретно и пояснениям не подлежит. Но позволь по старой дружбе вместо ответа на бессмысленные подозрения сделать тебе совет?

Она снова затянулась папиросой, бросила короткий взгляд на Харитонова, затем, исподлобья – на все еще растерянного графа, и, не дожидаясь ответа:

– Оставь это дело, – теперь в голосе графини отсутствовали малейшие намеки на лукавство или смех. – Паша посвятил себя благородному делу, но судьбе оказалось неугодно позволить ему пройти этот путь до конца. Тебя же заклинаю искренне и без задних мыслей – не следуй его примеру. Иначе в следующий раз выстрелы могут мне не просто показаться…

Андрей сипло прокашлялся и помотал головой.

– Боюсь, графиня, я вас не совсем понимаю…

Лариса вздохнула, вновь не удостоив его взглядом.

– Предлагаю развязаться со слежками и неспокойными деньками, хорошо? – сказала она, по-прежнему глядя в темноту. – Просто отдайте его дневники. Я уверена, они хранятся в надежном месте особняка. Найдите их и передайте мне, и после этого я навсегда покину вашу интереснейшую жизнь…

Мужчины в очередной раз переглянулись, хоть во мраке это оказалось и совсем не просто. Протасов выглядел откровенно пораженным, а вся его поза словно призывала Харитонова на выручку. Но вдруг граф потер лицо, ликующе застонал, а затем воскликнул – сдавленно, словно сам испугался возможной громкости:

– Позвольте-ка предположить!

Затем Андрей Константинович вскинул руку и без какой-либо этичности навел палец на Ростовцеву, словно метил из револьвера; да так стремительно и резко, что с рукава взлетел веер дождевых капель.

– Буревестник! – еще более драматично выдавил Протасов. – Лариса! Чайка! Так это вы?!

По лицу молодой графини скользнула тень. Она нахмурилась, поджала губу. На подбородке снова образовалась ямка, но Илья был готов спорить, что сейчас отнюдь не от радости или азарта.

– О-о, – с пониманием протянула Лариса, – значит, хотя бы часть записей вами уже обнаружена…

Девушка покивала, улыбнулась – причем не скрывая грусти, и снова затянулась папиросой.

Харитонов, обратившийся в статую, боялся пошелохнуться и искренне радовался спасительному полумраку, скрывавшему стыдливый румянец на загорелых щеках. Он покосился на Андрея, в который раз оценив остроту его ума и пожурив себя, что до такого мог бы додуматься и сам…

Протасов же умолк, будто потерял механический завод; он мучительно подбирал последующие вопросы и косился на окаменевшего компаньона все тем же умоляющим взглядом. Илья незаметно кивнул, прочистил горло и заставил себя снова включиться в деликатный разговор.

– Лариса Михайловна… – негромко произнес он, все-таки удостоившись небрежного взгляда, – при всем уважении, простите, что позволяю себе столь фамильярное общение с вашим сиятельством… но случившееся этой ночью на берегу Ини также не имеет ровным счетом никакого отношения ни к покойному Павлу Константиновичу, ни к его записям…

Девушка пожала плечом и щелчком отшвырнула окурок, зашипевший в луже.

– Может быть, может быть…

Она натянула толстую защитную перчатку, поежилась от царящей вокруг сырости и добавила с кисловатыми оттенками безразличия:

– В таком случае меня и впрямь мало интересуют ваши похождения. Но должна повторно предупредить: если вы не послушаете моего совета и не избавитесь от дневников, ваша жизнь более не будет безмятежной.

А затем она всем корпусом повернулась к Харитонову, вскинула твердохарактерный подбородок и посмотрела мужчине прямо в глаза:

– Вы осознаете, на что я намекаю, милый граф?

Стоящий за плечом товарища Протасов издал странный сдавленный звук, шумно выдохнул, а Илья сжал губы и медленно, с избыточной обстоятельностью спрятал дубинку под сюртук…

Мельбурн

июль-август 1885 года (20)

…Густой и противоречивый клубок чувств, воспоминаний и эмоций никак не желал упорядочиваться, оформляться в доступную простоту и естественную ладность для восприятия.

Бывало, что в редкие и непредсказуемые моменты просветления граф Протасов ловил-таки себя на чистейшем осознании: вот он на больничной койке, а кругом суетятся сестры милосердия в фиолетовых передниках.

Но затем, и весьма вскоре, в голове снова наступали тьма и полнейшая чересполосица, какие проявляются после удара головой обо что-то крепкое, для удара головой совсем не предусмотренное.

Обрывки самых противоречивых образов вспухали в его сознании, словно пузыри на болотной тине – взрастали, надувались и набирали объем, а затем взрывались клочками картин, совершенно иррациональным образом пугая Андрея и вызывая физическую тошноту.

Относительное успокоение наступило лишь через сутки, когда Протасов наконец смог сесть в узкой койке, выпить чашку бульона и выслушать от сестры-во-смертии Тамары ужасающие новости о случившемся в ночь жуткой бури…

– Обережники ранним утром вас нашли, болезного, – с горечью говорила она.

Причем чуть ли не слово в слово повторяла уже третий или четвертый раз, словно опасалась, что пострадавший граф не запомнит.

– Как шарахнуло, они из служебки подвальной-то и повыскакивали, неладное почуяли, да уже поздно было. Вас сразу сюда и снесли, прямо под ливнями, благо тут до госпиталя от Дома Укрепительства всего-то квартал. А некроиерей наш, благочинный владыка, любимый собрат-во-смертии Маркус… он-то мертвый был уже совсем, его сразу в холодную спустили. Машины замкнуло, говорят, накрепко… повезло еще пожару большому не случиться. Ах горе-то какое, утрата какая! Удар был силы страшенной, перстень его некроиерейский даже сгорел и расплавился, остатки и с пальца-то снять не смогли.

А потом Тамара заботливо склонялась к нему и заглядывала в глаза, словно пыталась что-то разглядеть на их дне.

– А вы, собрат-во-смертии, так и не припомнили, кем будете? Другом собрата Маркуса, как обережники сказали? Родственником ему, может? Вы не спешите, болезный, поправляйтесь, вспоминайте…

Протасов слеплял веки и что на третий пересказ-вопрос, что на четвертый отвечать не спеша, и все еще ощущая себя будто бы после сильнейшего мозгового сотрясения.

Знакомство с пожилым голубоглазым некроиереем, их неоправданно разгульная пьянка, походная авантюра, совместные возвращенческие планы и жаркие убедительные речи старика – все казалось истлевающими лоскутками сна, от которого просыпаешься в поту…

Тамара ухаживала исправно.

И подушку оправлять заходила, и взмокшую простыню меняла быстро, и попить подносила по одному молчаливому жесту. Разве что сетовала да жалилась бесконечно.

Дескать, хороший человек был некроиерей Маркус, ох, хороший… какое же, дескать, несчастье, а ведь совсем недавно прибыл, и вообще по возможному единогласию столичной Духовной коллегии мог в следующем годе вернуться и возглавить… до чего же трагично случилось.

– А еще, – она понижала голос, будто Андрею Константиновичу подобные некрофамилианские сплетни могли быть интересны, – жуть как пугающе.

Потому что, дескать, молния, в Дом ударившая и машину повредившая, странный сбой в системах вызвала. И сколько бы младшие служители-некроиереи на инстант с Маркусом выйти ни