Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

Он ждал, что сейчас Маркус снова ввернет что-то якобы мудрое, дельное с его точки зрения, хозяйственно-командное, будто старик считал себя вправе не только жить в новой оболочке, но и командовать ей на правах полноценного обитателя.

Однако мертвый некроиерей вдруг промолчал.

Причем так долго, что Андрей даже не донес до губ бокал со спасительным напитком.

– Ты ведь все еще здесь? – тихо спросил он в пустоту комнаты.

– Здесь, Андрей Константинович… – на этот раз тон Маркуса был незнакомым. Не виноватым, отнюдь, но куда более… смиренным. – Куда же мне теперь деваться?

Протасов отставил опасное питье, вздохнул и осторожно уселся за стол. Повертел в пальцах послание о внезапной кончине старшего брата. Уточнил с осторожностью:

– Готов спокойно поговорить?

– Вероятно, выбора мне не предоставлено, – ответил старик. Не без горечи, но и без былого хамского напора. – Если я позволю тебе еще неделю травить себя, это тело в итоге не достанется вообще никому…

– Хорошо, – Андрей облизнул губы, притянул кувшин и плеснул в пустой стакан питьевой воды. – У тебя появилось понимание, как ты вообще… попал в мою голову?

– Ни малейшего. Такого рода сбой в машине приложения… замыкание, нужно полагать, спровоцированное небесным импульсом, к тому же отягощенное полуторной петлей… Ни один человек на всей Земле не был способен предсказать такие последствия…

– Хорошо, – повторил Протасов, хотя ничего хорошего себе даже представить не мог. Глотнул застоявшейся воды. – Раз уж нам какое-то время суждено делить одну каюту, быть может, у тебя появились мысли, как… провести разделение? Без скальпеля в моей голове, разумеется. Ты же умный. Ты про некрофамилианство знаешь в разы больше меня, недоучки. Либер Веритатис, небось, наизусть вызубрил…

– Ты, кстати, проделывал большие успехи, – мягко вставил некроиерей. – Зря бросил, хоть теперь я и понимаю причины…

Андрей выпрямился.

Впалые, давно небритые щеки окатились румянцем, проступившим даже сквозь непрошибаемый океанский загар.

– Ты что же это, – прошипел он, стискивая кулаки, – мысли мои читать обучился?

Маркус вежливо откашлялся. Ну или Андрей это так ощутил, но эмоция была очень яркой, наглядной, и вдруг позволила осознать, что старику… неловко?

– Отчасти, – тихо признал тот. – Отголоски. Словно бы отпечатки отпечатков. И только не там, где ты запрещаешь даже себе…

Протасов выругался. Негромко, но необычайно чувственно.

– Ты выбора мне не оставляешь, – пробормотал он.

Дотянулся до небольшого ножа, перепачканного, липкого, уже много дней немытого. Покрутил перед собой, отложил на конверт, в котором принесли телеграмму.

– Я тебя вырежу, – сказал Андрей ровно. Без эмоций, не угрожая, а будто бы констатируя невеселый факт. – Просто вырежу из собственной головы. Помру, так тому на роду и написано. Но такого тебя я оставлять в себе никаким образом не могу…

– Прости, Андрей, – вздохнул Маркус, – но прошу, не спеши. Я только учусь себя контролировать. И новым нормам приличия, если позволишь, тоже…

Выпуклый бок стеклянного кувшина ухмыльнулся графу его собственным отражением, кривым и болезненно искаженным.

– Страшишься умереть повторно?

– Едва ли, – в неслышимом голосе старика действительно не обнаруживалось испуга. – Но врожденный оптимизм настаивает, что мы все же способны найти выход.

– Появились мысли?

– К сожалению, пока осмысление возможных перспектив разделения представляется прожектерством.

Андрей хмыкнул чуть громче. Взглянул на бокал с наркотическим питьем, но снова подлил лишь относительно чистой воды.

– И ты… – уточнил он после пары глотков, – это точно ты?

– Да, – спокойно признал Маркус, – я – это точно я. Всецело. И, в отличие от классических некрофамилианских следов в мортините, я осознаю, что… что моя физическая оболочка окончила земной путь.

Протасов встал и походил по комнате, с ужасом подмечая, в до какой степени свинских условиях был вынужден жить последние дни. Вернулся за стол, утомленно навалился на локти и подпер небритые щеки ладонями.

– Почему ты не желаешь дать мне покоя?

– Пока я не совсем понимаю, как, – с обманчивой честностью признал старик. – Ощущения, граф… они, конечно же, совсем не такие, как при жизни. Меня постоянно что-то гнетет, куда-то тянет. Я будто бы стал злобной лярвой, причем по совершеннейшей несправедливости… неупокоенным духом в ржавых цепях, о которых так любят сочинительствовать мистики. И да, Андрюша, это выше моих контролирующих сил. Даже возмечтай я дать тебе покоя, не уверен, что справлюсь…

Протасов чуть не взвыл.

– Ты хоть осознаешь, что в таком состоянии я ничего не смогу? – то ли продумал, то ли вслух прошептал он, глядя в бесперспективную бездну перед собой. – Ни командовать экипажем, ни вести переговоры. Сучий хвост, да я даже на поминки родного брата отправиться не смогу…

Старик реагировать не поспешил. Молчал, как если бы притаился, но Андрей прекрасно ощущал его совсем рядом, на самом краю осмысления, притаившегося словно крыса за трюмовой бочкой.

– Ты вообще здесь? – устало подумал он.

– Да, – откликнулся Маркус. – Но я думаю. Нащупываю…

– И что же именно?

– Ориентир. Гарантию. Маяк. Якорь, если рассуждать знакомой тебе терминологией.

Андрей Константинович откинулся на спинку стула и вдруг осознал, что впервые за две недели кошмара ощущает себя почти в безопасности одиночества.

За узким зашторенным окном опять шел дождь. Но не яростный, а ленивый и моросящий, и Протасов едва не задремал сидя, как тут Маркус снова подал голос.

– Кажется, я кое-что разглядел, – произнес-промыслил он, но теперь вовсе без властно-капризного нажима, как привык за минувшие дни, а спокойно, отчасти даже робко. – Не уверен, что это подействует, но образы… и ожидания… Знаешь, я бы как минимум попробовал. Однако лишь при условии, что ты собираешься-таки вернуться в столицу для переполучения дел покойного брата…

Андрей подобрался.

Впервые за мучительные полмесяца он ощутил нечто, похожее на голод. Попробовал вспомнить, когда в последний раз нормально ел. Пусть даже не нормально – просто хоть что-то ел?

Не смог.

Выпил еще воды.

Маркус терпеливо ждал.

– Говори! – приказал Протасов.

Он попробовал сопроводить распоряжение мощным ментальным сигналом, ненатуральным давлением, своего рода ярким и сознательным маркером хозяина… и у него вдруг получилось – сущность некроиерея поддалась, продавилась резиновым мячом, послушно уменьшилась в размерах, если таковые категории вообще применимы к пульсирующим в голове образам.

– В Питере ты съездишь на Змеиногорскую, – послушно откликнулся его владычество, – дом укажу и детали дам. Там я снимаю… снимал апартаменты для… скажем так, для отдыха от дел некрофамилианских. И для своего мирского прошлого, выбросить трусливая рука не поднялась. Сыщешь хозяйку, представишься моим знакомцем, достоверные подробности я тоже сообщу. Среди вещей заберешь портсигар. Простенький, но памятный. Если фото, спрятанное под крышкой, не остановит моего беззвучного резонерства… если не утихомирит пожара,