Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

Оно, дескать, конечно, может и так случиться, что на приложение по прибытию в Мельбурн его владычество Маркус и не ходили вовсе, а отпечаток его мортинитовый нынче исключительно в столичном русском Даре покоится… но разве ж в такое честный некрофамилианин вообще поверит?

Андрей слушал молча.

Старался не стонать от головной боли, принимал разведенные порошки, пил бульон и снова проваливался в полузабытье…

…Из госпиталя его отпустили только через три дня, ровнехонько после скромных похорон уважаемого некроиерея Маркуса. Кремация во все еще недоверчиво настороженной к некрофамилианству Австралии в цивилизованных местах была строго запрещена, потому хоронили седовласого деда по старинке, на пригородном кладбище Карлтон-Норт.

Отпустили Андрея Константиновича, лишь получив с него честное слово, что после воспоминания о своем происхождении, восстановления физических и ментальных сил он всенепременно вернется в Дом Укрепительства. Чтобы, так сказать, в полной мере пояснить случившееся особенной комиссии и принять посильное участие в расследовании, проводить которое пока было решено собственными мощностями, без привлечения лишнего внимания имперской столицы.

Разбитый, сотрясаемый мигренью и едва переставлявший ослабевшие ноги, Протасов изловил драймена и в тряском экипаже добрался до двухкомнатной квартиры, что каждую зиму традиционно снимал в промышленной зоне почти на берегу залива. А добравшись – рухнул на кровать, не снимая сапог, и снова погрузился в кошмар, продлившийся еще два бесконечных дня…

…Когда Андрей Константинович впервые услышал голос Маркуса, ему показалось, что это говорит отягощенная виной совесть. Но уже через секунду осознал, что это не его внутренний голос, искусно подражающий интонациям старого некроиерея, а действительно он сам – чужеродный и незваный, но прозвучавший прямо в голове.

Сознание взорвалось очередным газовым пузырем; на глаза будто надавило изнутри, и старик спросил робко, но вовсе без страха в голосе:

– Что происходит, мой дорогой Андрей Константинович?

Несмотря на изнурительную боль внутри черепа и шее, молодой граф подскочил на кровати. Оглядел пустую комнату, осознав себя с револьвером в руке. А в следующий момент Маркус заговорил многим смелее, хозяйственнее, и после этого не умолкал уже ни на минуту.

Ему хотелось разобраться.

Он не верил.

Требовал зе`ркала, поездки на погост, разговоров с коллегами-некроиереями, похода на инстант, снова зе`ркала. Чтобы граф незамедлительно уколол себе руку иглой. Чтобы ни при каких обстоятельствах не думал о крысах, мерзких гадких крысах. Чтобы ночь просидел с приложенным ко лбу дорогущим льдом. Крепкого сна требовал. Немедленного приложения в Доме Духовного Укрепительства. Еще более срочного телефонирования в Ново-Петербург. Чтобы отец выпустил его из страшной бездонной ямы. Рому. Колдовской бушменской пыли. Опять рому. В очередной раз – зе`ркала.

Он мешал думать, он глухим и беспринципным нахлестом перекрывал и заглушал собственные мысли Андрея…

Сначала Протасов пытался стойко игнорировать голос Маркуса.

Затем попытался договориться. Но невидимый старик упорно отказывался признавать, что во время их взбалмошного похода в Дом приложения случилось что-то… чему пока нет ни малейших объяснений.

Еще через день граф приспособился мало-мальски вести быт, почти при этом не срываясь в приступы жутчайшего головного онемения, – смог прибрать в комнатах, сходить в лавку и даже согреть воды для умывания.

Было непросто. Но Протасов стискивал зубы и пер сквозь шторм негодований мертвого некроиерея, словно на абордаж под встречным огнем…

Еще через день он придумал заглушить голос выпивкой.

Помогло, но едва сознание вернулось к похмельному графу вместе с зябким зимним рассветом, тут же образовался и вездесущий отныне Маркус. Причем не галлюцинация, не морок, не воспоминание и определенно не психонервический недуг.

Настоящий Маркус.

Бесплотный, но настоящий, каким-то роковым образом подселившийся в чужое мышление.

Настойчивый.

Наглый, если угодно…

Тогда Андрей Константинович попробовал таблетки яньмо и сушеный «горячий снег». Криоконит, не до конца истраченный в злополучную ночь. Даже «жабью глину», раздобытую у китайских рыбаков через морщинистую хозяйку дома.

Ядовитые снадобья помогали… но ненадолго, как и обжигающие нутро продукты перегонки. А затем его владычество снова возвращался, причем требовательный, властный и громкий, каким явственно умел быть на посту некроиерея.

Он заставлял Андрея скрежетать зубами, подвывать по ночам, плакать и даже тихонечко молиться, хотя граф и сам не понимал, к какой высшей силе относятся его мольбы…

Случившееся с собой Протасов начал воспринимать как влетевший в голову осколок картечи. Он немало слышал о судьбе бедолаг, получивших сходную рану, и за годы мореходства даже повидал некоторых, но никогда до самого конца не осознавал, что те переживают… и вот судьба решила ему наглядно продемонстрировать. Только без бортового залпа перехваченного британского корвета, а через импозантного старика с мортинитовым перстнем на пальце.

Большую часть времени Маркус настаивал на возвращении Протасова в Дом Укрепительства. Причем призывал того сразу примириться с мыслью, что с наибольшей вероятностью «они с Андреем» – теперь невидимый старикан все чаще использовал именно такую формулировку – наверняка взойдут на жертвенник науки. Но раз сам Маркус уже смирился с легкостью наступления смерти, да и от бренного тела избавился, его другу графу тоже стоит скрепить сердце и всучить себя ученым мужам…

Протасов посылал некроиерея к черту. На дно океана. К демонам островных племен. А еще по куда более непристойным, совершенно неподобающим для графского лексикона адресам.

Снова пил, хотя бы ненадолго проваливаясь в благословенную тишину, где назойливый чужеродный голос не разрывал черепную коробку изнутри. А потом возвращался в реальный мир и обреченно наблюдал, как день за днем становится бледнее лицо, как натягивается кожа на скулах, как жизнь и силы жить покидают его сознание и тело…

…А еще через два дня сморщенная Цюй Сяотун принесла телеграмму.

Надежная старуха, год за годом предоставляющая жилье и стойко хранившая тайну о личности морского разбойника, она входила в полдюжины на весь Мельбурн людей, знавших об истинном происхождении квартиранта, и именно благодаря ей Андрей мог без риска организовывать коммуникации с российским посольством.

Открыв столетней китаянке, Протасов невнятно поздоровался на ее родном языке и протянул руку за брикетиком с картинкой огненного дракона на упаковке.

Затем задумался.

Вспомнил, что больше умаотнимательного пока не заказывал, и поднял глаза.

Застыв на пороге, госпожа Цюй скользнула взглядом по изможденному лицу молодого графа. Синеватые губы старухи дернулись, но она ничего не сказала. Но поклонилась так трагично и медленно… протянула конверт так почтительно и робко, что временно заткнулся даже незатыкаемый Маркус.

– Это снова твой брат, я полагаю? – поинтересовался старик, прочитав скупую телеграмму глазами Андрея.

– Убирайся из моей головы… – пробормотал тот, наливая себе рома и бросая в бокал ядовитую каплю.

Эта фраза стала его