1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Шли быстро, лес постепенно менялся, сосняк сменялся ельником, потом пошли светлые и прозрачные березняки.

Под ногами резко захлюпало, а это значит приближались заболоченные низины, которые я хорошо помнил по своим разведкам месячной давности, когда готовил маршрут эвакуации. Тогда я обходил эти места, искал сухие тропы, теперь знание пригодилось.

— Осторожно тут, — предупредил я Петьку, когда мы вышли к первой топи, — Иди строго за мной, след в след, собьёшься с тропы, засосёт.

Мы пробирались через болото по едва заметной старой, полусгнившей, гати, проложенной когда-то местными, которые ходили за клюквой и брусникой.

Жерди хлюпали под ногами и проседали, из-под них выступала чёрная вода. Мой нос сразу же уловил запах тины, гнили и багульника. Над головой тучами вились злые, голодные комары. Мы отмахивались как могли, но их было слишком много.

Эх, не хватает на вас репеллента, прыснул бы из баллончика пару-тройку раз и ни одна тварь не подлетела.

— Ух, зверьё, — пробормотал Петька, хлопая себя по шее, — Заедят же, сволочи.

— Терпи, — проворчал я, — Через болото немцы за нами не сунутся, не знают троп, а значит, здесь мы в безопасности.

За болотом лес снова стал суше и выше. Мы выбрались на небольшую поляну, залитую полуденным солнцем, и я объявил привал. Сразу же присели на поваленное дерево, чтобы перевели дух. Комары отстали, оставшись в болотной низине. Я выдохнул, вокруг стояла звенящая тишина, только жаворонок заливался где-то высоко в небе.

— Красиво, — вдруг сказал Петька, оглядывая поляну с цветущим иван-чаем, ромашками и порхающими бабочками, — Будто и нет никакой войны.

Мы поели, достав остатки сала, пару картошин и разделили последний кусок хлеба. Провизии оставалось мало, к вечеру должна была кончиться.

Ничего, у связного разживёмся, а не выйдет, лес прокормит. Ягоды пошли, скоро грибы будут, с голоду не пропадём.

— Лёшка, — снова заговорил Петька, задумчиво жуя, — А вот скажи, откуда ты всё это знаешь? Ну, как немцев резать, как разведку вести, как по карте ходить. Ты ж такой же пацан, как я, в одной деревне росли, вместе в школу ходили, а у меня такое чувство, словно ты всю жизнь воевал.

— Эх, — выдохнул тихо, понимая, что какое-никакое объяснения я всё же был должен дать другу.

Петька оказался неглуп и наблюдателен. Он видел, что я не тот Лёшка Мишин, которого он знал с малолетства, что-то во мне переменилось, и он это чувствовал, как чувствовала Екатерина, как заметил Степаныч и как подметила Валя Громова.

Я мог соврать, но почему-то не хотелось. После всего, через что мы прошли за эти дни, после того как он прикрыл меня, застрелив немца, врать другу было неправильно, и всё же полную правду я тоже не мог ему сказать.

Кто поверит в переселение душ, в человека из будущего?

Зуев решит, что я тронулся умом. Не хватало ещё, чтобы он от меня шарахался как от помешанного.

— Знаешь, Петя, — произнёс я медленно, подбирая слова, — есть вещи, которые я сам объяснить не могу. Вот стукнулся я тогда башкой в лесу, в июне ещё, до войны… Помнишь, пропадал я, а потом Васька меня привёл? Так вот, с тех пор во мне будто что-то открылось, словно я стал помнить то, чего не знал раньше: как воевать, как выживать. Откуда эти знания, сам не понимаю. Может, был у меня предок какой, солдатом был, и его память во мне проснулась, может, ещё что, не знаю я, Петя, честное слово.

Зуев смотрел на меня долго, внимательно, а затем медленно кивнул.

— Странно это, — произнёс он, — Но я тебе верю. Мамка моя говорит, такое случается. У неё бабка была знахаркой, ну… травницей. Так вот она, вдруг заговорила по чудному и стала болезни лечить, которых сроду знать не знала. Люди говорили, что дар у неё открылся. Может и у тебя тоже так получилось?

— Наверное, — согласился с другом, радуясь, что Зуев сам нашёл объяснение, стоило только немного его подтолкнуть в нужном направлении, — Только ты об этом никому не говори, понял? А то решат, что я колдун или ещё чего похуже, за такое и расстрелять могут.

— Я могила, — серьёзно кивнул Петька.

Мы поднялись и двинулись дальше.

Солнце начало клониться к западу, а тени удлинились. До Горелого ручья, по моим прикидкам, оставалось километров семь-восемь.

К ночи мы должны были добраться до цели, переночевать где-нибудь поблизости, а утром выйти к развилке и ждать полудня.

Наша дорога шла через густой, старый лес с высокими соснами шириной в два обхвата, замшелыми валунами и буреломами.

Птицы начали затихать, готовясь ко сну, воздух наполнился вечерней прохладой и запахом смолы. Мы шли молча, каждый из нас думал о своём.

Когда солнце уже почти село и лес погрузился в густые сумерки, до моих ушей снова долетел тот самый ритмичный, приглушённый стук, который я слышал ночью, только сейчас он звучал намного ближе, из глубины леса.

Я остановился, вскинул руку. Петька замер за спиной.

— Ты это слышишь? — прошептал я.

Петька прислушался и кивнул.

— Тот самый стук, что был ночью? — смекнул Зуев.

— Он самый, — подтвердил я, и сердце застучало быстрее, — Совсем близко, пойдём-ка глянем, что там немцы куют посреди леса,

только тихо-тихо.

Мы медленно, крадучись двинулись вперёд. Я вёл, Петька шёл сзади, повторяя каждое моё движение. Автомат я держал наготове, сняв с предохранителя, но стрелять собирался только в самом крайнем случае. Нашим делом было посмотреть и уйти незамеченными.

Стук становился отчётливее, теперь я различал и другие звуки, среди которых были приглушённые голоса, скрип телеги, что-то похожее на шуршание земли. Работали несколько человек, причём работали в лесу, вдали от дорог, куда без нужды никто не полезет.

Что немцам понадобилось здесь? Траншеи они бы рыли ближе к деревням и дорогам.

Метров за триста до источника шума я жестом велел Петьке лечь. Мы поползли на животе, по-пластунски, как я его учил. Земля была влажной, устланной толстым слоем хвои и прелой листвы, которая глушила звук. Впереди, между стволов, замелькали отблески света.

Мы подобрались к краю неглубокой лощины и залегли за поваленным стволом, поросшим мхом. Осторожно, миллиметр за миллиметром, я приподнял голову и глянул вниз.

От увиденного у меня перехватило дыхание.

В лощине, освещённой тщательно замаскированным костерком, копошились люди. Это были не немцы, а наши, человек десять, может, двенадцать. Люди, одетые в выгоревшие, порванные гимнастёрки,