Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

Торстейна? Он перешел мост не потому, что сильнее, достойнее или светлее. Он перешел Биврест лишь потому, что ты позволил его матери разделить с тобой ложе, а эта радужная нитка обладает разумом меньшим, чем у Тора.

– Локи, довольно! – Стоящий у трона Гунгнир сам оказался в руке, его древко ударом опустилось на пол, серебро застонало. Валаскьяльв содрогнулся. Локи шатнуло в сторону, но он устоял. Так и замер, широко расставив ноги и низко наклонив голову, глядя на него исподлобья. – Чего ты желаешь? Чего пытаешься достичь своим припадком?!

Его ответ зазвучал в наступившей тишине неожиданно холодно. Огонь схлынул, оставляя разруху и пепелище.

– Не заставляй сражаться Торстейна и Ульва, это неравный и нечестный бой, так быть не должно. Не пытайся возвысить своего сына при помощи убийства моего дитя. После всех лишений, которые я снес, это жестоко даже для тебя.

Один отвернулся, взгляд опустился за марево миров. Туда, где поднимался на ноги хрипящий и сплевывающий алую слюну Торстейн. Обгоревшее тело дрожало, ноги его не слушались, и он заваливался на бок, чтобы с упрямым рычанием начать снова. Совсем скоро на месте облезшей кожи появится новая, затянутся полученные во время перехода по Бивресту ожоги и раны. И тогда его сын поспешит к Вальхалле требовать с него ответа. Что ж, этот ответ норны давно вложили в его уста. Одину остается только ждать.

– Это было предрешено задолго до их рождения, брат.

Тишина. Густая, полная разочарования, боли и холода. Вдохни сейчас воздух, он застрянет комом где-то в грудине, а затем начнет вытягивать наружу шипы. Один, второй, третий, пока не оставит ничего святого, ничего правильного, ничего живого.

Локи оборвал дыхание на выдохе. Окаменел, только яростно билась на почти по-девичьи тонкой шее крупная вена, только горели зеленые глаза. Удивительно, до чего же сильно его последний сын похож на него самого. Маленькая хитрая копия.

В мире не может быть двух одинаковых вещей: двух одинаковых колец – на одном обязательно окажется лишняя царапина или зазубрина, двух одинаковых яблок или ягнят. Что ж, через два дня на рассвете маленькой копии Локи суждено умереть.

– Не огорчайся, он останется в Вальхалле, будет пировать, сидя с тобой за одним столом. Это ли не дар мой?

Не дар. Локи хотелось орать, хотелось разнести чертог на тошнотворно сияющие серебряные пластины. Не дар, потому что его Ульв должен прожить жизнь, которой завидовали бы все боги, – он должен был принять на руки свое дитя, научить его держать топор и стрелять из лука. Пусть горит Вальхалла, в которой каждый день Ульв погибал бы во время боя. Пусть катится глубоко в задницу одноглазого старика, сидящего на троне. Ульв должен был умереть через две зимы после Вигдис и встретиться с ней по другую сторону, чтобы им не были страшны никакие морозы. Его дочь, его прекрасная суровая Хель, приняла бы их с тихой любовью, они могли бы стать одной семьей гораздо позже. Когда придет время.

Один не слышал метающихся в его голове мыслей, он неспешно упер локоть в подлокотник трона, опустил на кулак дряблую щеку, устало выдыхая вздох в ядовитый воздух. Попытался выдавить из себя улыбку. Натянутую на лицо, такую ненастоящую, что будь разговор о чем-то другом, бог лжи оскорбился бы.

– Да, им с Вигдис коротать вечность в разных мирах, но такова их судьба. Не вся любовь должна оставаться до последнего вздоха, да? Тебе ли не знать.

Что он хотел сделать? Утешить? Добить?

Локи отрицательно качнул головой, первый шаг спиной назад вышел дерганым, деревянным, на втором он резко развернулся. Стремительный шаг почти перешел на бег. Ему нужно было изменить все, нужно было вырваться из давящего серебра стен.

– Что ж, пусть горит. Значит, пусть ваш Асгард горит…

У широко распахнутой двери в Вальхаллу их встречала улыбающаяся, сияющая Идунн. В каждой тонкой руке она держала по золотому яблоку. И когда ее взгляд встретился со взглядом Вигдис, она протянула к ней плоды. Стоило деве их принять с тихим выдохом: «Спасибо», та накрыла ее сжатые руки своими пальцами, сделала шаг ближе, опуская голос до тихого шепота. Из него лилось все, что столько лет терзало богиню: вина, длящаяся почти два десятка лет, раскаяние, смешанное с упорством – до сих пор она верила, что поступок ее был верен и возможность увидеть мир даже так, через пелену боли, того стоит. И тоска, воедино слившаяся с еще мерцающей любовью.

– Я надеюсь, они тебе помогут, Вигдис. Я правда на это очень надеюсь. И прости меня. – Голова опустилась, в уголках глаз блеснули затягивающие взгляд поволокой слезы. Губы Идунн задрожали, когда ее руки упали вдоль тела, а сама она поспешила отвернуться, поглядывая на выход. Голос Вигдис приковал ее к месту и… заставил грудную клетку сделать полноценный вдох, напряженный изгиб плеч расслабился.

– Если бы не ты, я бы никогда не узнала, насколько ласков может быть взгляд моей матери, насколько нежным окажется ее касание и насколько велика будет любовь. Я не держу на тебя зла, я правда благодарна.

И богиня молодости шумно выдохнула. Ульв чуял ее облегчение, видел, что ей эти слова были нужны. Слишком добрая… Его маленькая валькирия была ко всем всегда добра. Поэтому ему приходилось быть вдвое злее.

Бить лицо сыну резчика рун до первого выпавшего зуба, когда тот травил Вигдис насмешками. Бежать сломя голову по скалам, когда он узнал, что Исс собирается отрезать косы Вигдис – потому что невзрачная бледноглазая девчонка всегда смотрела на них с завистью. Скалиться, вгрызаться и рычать.

И сейчас он злился за двоих.

На норн, которые сплели такой путь для Вигдис, на Идунн, которая сразу же по их прибытии не ринулась исправлять собственную ошибку. На Тора, который стал в позу, давясь высокомерием и жадностью. И на себя. Потому что он тратил годы, отплывая на драккарах к чужим землям. Годы, в которые мог рассмотреть плешивые заплатки на собственной памяти и отправиться вместо похода в Асгард. Тихо и мирно в одиночку заполучить яблоки, не заставляя Вигдис волноваться за него и страдать.

Часть пути до чертога они преодолели молча – Ульв тонул в мрачных размышлениях, а Вигдис вертела головой, продолжая любоваться красотами Асгарда. Но когда Ульв вынырнул из мыслей и встретился с дочерью Хролфра взглядом, он нервно расхохотался. Сколько времени она шла вот так, не мигая, почти плотоядно рассматривая его черты? На лице девы, словно нападающие во время прилива на берег волны, слишком резво сменяли друг