Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

***

— Точно он? — спросил меня Албазов.

— Он это, Денис Палыч. Импань, где Чжан Фэн заправляет. Мы из него не так давно выбрались, — ответил я уряднику. — Такое не забывается.

Мы и правда добрались. Больше двадцати вёрст на своих двоих вдоль берега. Десяток Албазова, да мы с Илькой.

На привале набросали план строений в этом поселении, и теперь урядник сравнивал его с тем, что открылось перед глазами.

Он разбил десяток на двойки. Каждой поставил свою задачу. Самую важную, добраться до главаря, взял на себя и двух самых опытных пластунов. Остальные пары должны были идти по фанзам и сараям, не давая манзам собраться в кучу.

Была ещё одна напасть: сторожевые собаки. Тут вызвался Илька. Сказал, что уведёт их со двора. А меня Албазов поставил у пролома в частоколе, на подстраховку.

— Если кто рванёт, бей без разговоров, — сказал он. — А пока приляг, Андрей, вздремни. Часа три до ночи есть. Пойдём, как стемнеет.

Поспать и правда удалось часа два. Почти сразу после этого мы двинули вперёд. Ни одного дозора не встретили. Видать, после налёта на Лончаково хунхузы уверовали, что русские за реку не сунутся. Или ставить уже было некого.

У лагеря казаки начали растекаться вдоль ограды. Первым взялся за дело Албазов. Он скользнул к зазевавшемуся часовому у ворот и уложил его лицом в грязь.

Следом за забор шмыгнул Илька.

Потянулись томительные минуты. Наконец я увидел, как гольд выводит двух здоровенных псов. Они шли рядом с ним, низко опустив головы. Илька увёл собак за ограду и направился ко мне.

— Андрей, я с противоположной стороны импаня зайду, там выход закрою, — прошептал он и исчез.

По условному сигналу, глухому уханью филина, казаки вошли в импань.

Это не было сражением в привычном смысле. Скорее кровавая расплата. Пластуны расходились по фанзам. Хунхузов и правда осталось немного. После налёта вернулись далеко не все. Да и не ждали они, что возмездие придёт этой же ночью.

Первые принимали смерть молча. Вторые уже с хрипом. Потом кто-то всё-таки успел закричать.

И начался ночной кошмар.

Часть хунхузов выскочила на площадь импаня, хватаясь за оружие. Одна фанза полыхнула и быстро разгорелась. Из главного дома грохнули выстрелы.

Я держал свой выход, водя стволом берданки. И тут увидел в двух десятках шагов высокую фигуру в тёмном шелковом халате.

Чжан Фэн.

Он уходил в тайгу.

Я прицелился и уже собирался выбрать спуск, когда из темноты с визгом на меня бросилась тень. Что-то тяжёлое обрушилось на винтовку. Удар был такой силы, что ложе треснуло, и переломанное оружие вылетело в грязь.

Я едва успел отшатнуться и разглядел знакомую морду толмача. В его правой руке блеснул тесак.

— Маоцзы! — прошипел он и кинулся вперёд.

Я ушёл с линии атаки круговым движением, но китаец оказался юрким. Тяжёлое лезвие свистнуло у шеи и распороло левое плечо. Хлынула кровь, руку обожгло болью.

Да чтоб тебя.

Я стиснул зубы, выхватывая нож. Когда толмач налетал со вторым ударом, я шагнул навстречу, поднырнул под руку и вогнал клинок ему аккурат в живот. Левой схватил за шиворот и помог осесть в грязь.

Стрельба за частоколом усиливалась. Я отрезал кусок ткани от рубахи толмача и наскоро перевязал плечо.

Не знаю, на кой чёрт, но я рванул за Чжан Фэном. Причём с одним лишь ножом, так и не смог потом себе ответить на этот вопрос.

Скоро, углубившись шагов на триста в тайгу, вышел на небольшую полянку, саженей двадцать в диаметре.

На её краю стоял здоровый хунхуз, он словно ждал меня.

В его руке тускло поблескивал тяжёлый маньчжурский палаш.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Дождь стекал по его лицу, капал с подбородка. В глазах не было ни злости, ни страха. Только решимость.

— Бао-энь кончился, маоцзы, — сказал он по-русски, ломая слова.

— Я помню.

Издав гортанный рык, он ринулся на меня.

Я попытался увернуться, разорвать дистанцию, но из-за раны на плече движение вышло смазанным. Нога поехала в раскисшей глине, я рухнул на одно колено.

Китаец оскалился. Понял, что я никуда не денусь. Стал обходить меня по кругу, явно намереваясь закончить начатое.

Чжан Фэн увидел, что я едва держусь. Вскинул палаш над головой для последнего удара.

И в этот миг я бросился вперёд. Поймал открытую грудь во время замаха и со всей дури всадил в неё клинок по самую рукоять.

Чжан Фэн понял, что это конец, но откуда-то собрал последние силы и всё-таки обрушил палаш.

Я стоял слишком близко и успел заблокировать удар рукоятью своим предплечьем. Рука хрустнула. Я вскрикнул, выпустил нож и стал оседать на землю.

Чжан Фэн рухнул рядом.

Я остался стоять на коленях. Руку, кажется, сломал. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь. Ярость и адреналин уходили, а вместо них накатывала тяжёлая, глухая боль.

В какой-то момент все звуки вокруг слились в один гул. Перед глазами поплыло, и я начал заваливаться на бок.

***

Открыл глаза от того, что меня подбрасывает на ухабах. Каждый толчок простреливал сломанную руку так, что дыхание перехватывало.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной склонилось чумазое лицо Ильки. Он что-то отчаянно кричал и тряс меня за здоровое плечо, но слов я никак не разбирал.

Меня напоили из фляги. Я нашёл в себе силы оглядеться.

Рядом, сжавшись в комочек, сидела маленькая исхудавшая девочка. Та самая русская пленница, которую я когда-то видел в импане. Та, за которой хотел вернуться.

Получилось не сразу. И если бы не это нападение, кто его знает, что с ней было бы.

На этой мысли я снова стал проваливаться в небытие, услышав на самом краю сознания:

— Роман Васильевич, он жить-то будет?

— Будет, Степан. Такие, как он, так просто не умирают.

***

Я с трудом раскрыл глаза. Надо мной темнел знакомый потолок, пахло лекарствами, мокрой шерстью и дымком от печи. Я попробовал пошевелить левой рукой, но она не слушалась: от локтя до запястья руку зафиксировали лубками и туго стянули бинтами. На груди и бедре тоже повязки имелись.

— Слава Богу, Андрей, очнулся, — раздался голос крестного.

Степан Анисимович склонился надо мной. Рядом тут же появилось лицо Юдинцева. Роман Васильевич проверил пульс и хмыкнул.

— Жить будет. Организм у него крепкий, — констатировал