Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— Да уж, молочка я столько за всю жизнь не пивал, спасибо!

Мы постояли у забора. Дождь пошёл на убыль, потом стих. Ветер потянул тучи к сопкам, и на землю легли лучи летнего солнца.

— Представляешь, Андрей, я до сих пор в дедовом доме не была, — сказала Саша тише. — Сначала бой, потом слякоть эта. Да и Нюрка не пускает. Говорит, вот Андрей выздоровеет, тебя проводит. Так что давай поправляйся скорее.

— Стараюсь. Как ты тут обустроилась?

— Хорошо. Юдинцев сказал, что может меня в помощницы взять, лекарскому делу учить станет. Казаков-то он и сам обиходит, а я с казачками лучше управлюсь, коли толк из меня выйдет. А Нюрка просит ей с пчёлами помогать. Может, несколько дедушкиных ульев сюда перенесу.

Она улыбнулась, поправила выбившуюся прядь и собралась уходить.

— Обещала Нюрке с козами помочь. Баба Серафима себя неважно чувствует.

Попрощавшись с Сашей, я пошёл дальше, мимо пепелища, где раньше стояла кузница. Там вовсю кипела работа: казаки уже укладывали первый венец.

Ноги сами принесли меня к конюшне. У денника Беркута хлопотал станичный конюх Макар.

— О, Андрей! Живой! — обрадовался он. — Слушай, ты видел, какой у твоего Беркута чумбур? Я такой первый раз вижу. Расписан-то он не по-нашенски.

— Видел, Макар, — улыбнулся я, вспомнив вязь на коже. — Я его сам выбирал.

— Гожий чумбур!

Я погладил Беркута по шее. Жеребец ткнулся мордой мне в плечо и фыркнул, будто сердился за моё долгое отсутствие.

— Макар, оседлать его сможем? — спросил я.

— Отчего ж не сможем? Только ты, Андрей, смотри не падай. С такой рукой тебе, может, и не стоит в седло?

В тот день я впервые сел на Беркута верхом. Забирался я по приставной лесенке. Закинул ногу, скривился: бедро и бок ещё не до конца заросли. Уселся, взял поводья правой рукой и шагом выехал из конюшни.

Беркут шёл мягко. На станичной улице навстречу выскочил Сашка Меренский. Увидев меня верхом, он остановился как вкопанный и обошёл нас кругом.

— Ух ты! Вот это жеребец! — восхитился он. — Слушай, Андрей, мы тут с нашими сговаривались: как только дождь кончится, сразу на вечерку. Стало быть, сегодня и соберёмся. И ты приходи!

— Где решили?

— Да хоть бы и в реке! — рассмеялся Сашка. — Надоело всем киснуть по домам.

— Добре. А можно не одному?

Сашка захохотал.

— И Олега бери!

Мы проехали станицу из конца в конец. Я привыкал к Беркуту, а он, чуя моё состояние, шёл спокойно. За этот час у меня будто сил прибавилось.

Дома я переоделся в чистую рубаху, Олег прошёлся щёткой по чекменю и помог его натянуть. Небо расчистилось. Станица заулыбалась в вечернем солнце, воздух пах мокрой травой.

Я снова направился к подворью Нюрки.

— Пойдёшь со мной на вечерку? — спросил я Сашу у калитки. — Меренский сказал, молодежь собирается.

Она сперва отнекивалась: мол, не к месту ей веселье, да и людей пока стесняется. Но после недолгих уговоров всё же согласилась.

Вскоре мы шагали к выгону. С реки тянуло свежим ветерком. Левая рука была плотно примотана к груди под одеждой.

— Стой-ка, — Саша аккуратно подвернула пустой рукав и поправила его за поясом. — Вот. Так лучше.

— Благодарствую.

На выгоне, под старыми ивами, уже кипела жизнь. Парни дымили самокрутками и шутили. Девчата в ярких платьях и пёстрых платках смеялись и стреляли глазами на молодых казаков. На толстом бревне устроился Меренский с тальянкой.

Я поздоровался с нашими: Прохором, Илюхой Бортеньевым, Олегом. Саша осталась чуть в стороне, прислонилась к иве и стала поправлять платок.

Я встал неподалёку, осторожно опёрся плечом о дерево, чтобы не тревожить раны, и стал смотреть за ней.

Меренский сменил песню на более быструю. Молодёжь с визгом пошла в пляс. После «Ручейка» перешли на «Горелки»: пары разрывали руки, неслись вперёд, уворачивались от водящего. Грязь летела из-под каблуков, но никого это не смущало.

Потом гармонь перешла на хороводный мотив. Девчата начали собираться в круг, плавно ступая и заводя песню. И тут одна из них, бойкая, румяная сестра Прохора, пробегая мимо, ухватила Сашу за руку.

— А ну пойдём к нам! Чай, не чужая, чего стоять-то?

Саша попыталась отступить, но девчата сомкнули круг и втянули её в хоровод. Поначалу она опускала глаза, но круг двигался, песня лилась, голоса сплетались единый узор. Шаг за шагом скованность покинула ее, и Саша наконец улыбнулась.

Внезапно воздух разорвал грохот.

Музыка смолкла. Небо, ещё недавно подсвеченное закатом, быстро почернело. С Уссури налетел ветер, сверкнула первая молния, и ударил гром.

— Ой, мамочки!

— Тикаем, братцы!

Под визг и хохот девчата подхватывали подолы юбок и неслись к ближайшим дворам. Парни не отставали, помогая подняться тем, кто поскользнулся на мокрой траве.

— Саша, бежим! — я шагнул к ней, здоровой рукой поймал за локоть и увлёк за собой.

Мы понеслись к подворью Нюрки, промокшие до нитки. Саша бежала чуть впереди, оступилась, но я успел перехватить её почти в падении, притянув к себе правой рукой.

Девушка оказалась совсем близко. Она тяжело дышала и смотрела на меня, не отводя глаз. Мы застыли на пару мгновений, будто не замечая, как с неба льёт вода.

— Держись за меня. Скользко!

— Держусь, Андрей!

Дальше уже не бежали. Я довёл её до калитки бабы Серафимы, всё ещё держа за руку. Саша толкнула ее и шагнула во двор, а я остался снаружи. Повисла пауза.

— Доброй ночи и Ангела ко сну, Андрей, — сказала та, опуская глаза.

— И тебе, Саша. Беги уже, а то простудишься.

Я развернулся и сделал несколько шагов, когда сквозь шум дождя услышал её голос:

— Обожди, Андрей!

— Что случилось? — обернулся я.

— А покажешь мне своего тигра?

— Покажу, — улыбнулся я. — Обязательно покажу.

***

Через три дня в станицу пришёл паровой катер.

Я сидел на крыльце, когда со стороны реки показался дым. Станичники потянулись к пристани.

— Говорят, это батя с атаманом прибыли! — забежал во двор улыбающийся Олег.

Не прошло и получаса, как по дворам разнесли приказ атамана:

— Всем строевым явиться в парадной форме на общее построение через два часа.

Степан Анисимович влетел в курень с улыбкой.