Упал намоченный 2 - taramans

и их родные — фантазии не хватает или атрофировано чувство сопереживания? Ну, так если корка на душе, то какого хрена соваться в судии розыскникам и прочим ментам? Они-то это видят куда чаще, чем средний обыватель, и у них «нерьвы» есть, и есть дети, и другие родные и близкие, так что примерить такое на себя — труда не составляет.

Все это пролетело, промелькнуло у Васильева в голове, стоило лишь двери кабинета закрыться за Сергиенко.

«Ну, вы пообщайтесь пока. А у меня еще дела есть!», сказал Пашка и умелся чесать языком в дежурку!'.

Все время «раздумий тяжких» Серега делал вид неторопливой, но сосредоточенной деятельности: пощелкивал застежкой старенького портфеля у себя в столе, открыл сейф и что-то поискал там, еще что-то делал. Только не обращал внимания на задержанных, даже головы в их сторону не повернул. Наконец, сел, выдохнул и уставился на «любителей сексуальных забав». Те поначалу были явно насторожены, но по истечении времени, понемногу расслаблялись: слова Сергиенко о «кровожадном поедателе» живьем несчастных зэков пока ничем не подтверждались.

«Качели это называется. Психологические качели!».

Тимурка продолжал зыркать недоверчиво, а вот Эдуард с чего-то воспрянул.

«Х-м-м… Это я сразу угадал, что „Богдаша“ умом-то послабее своего напарника!».

Эдик переглянулся с «подельником» и пока «несмело» начал:

— Ну и чё ты уставился? Ты отпускать нас будешь?

Васильев молчал, думая о своем:

«А ведь этот Эдик — он почти созрел до более серьезных „дел“. То есть, первая его ходка за „износ“ его ничему не научила. Вот еще одна „басня“ про жизнь и быт зэков на зоне: всех-всех насильников сразу же „опускают“. Опять пиздеж! На „малолетке“, где чалился „Богдаша“, как бы не четверть „шманков“ сидит именно за „насилку“. Четверть, а то, как бы и не треть. И что — всех насилуют? Ага… Херня опять же. Как себя поведешь, как себя поставишь. Так это любой статьи касается. А Эдика надо „тормозить“, а то такие вот безрезультатные задержания только уверяют его в безнаказанности. Здесь, как мне к-а-а-ц-ц-а, до серьезного преступления — рукой подать. Мне так к-а-а-ц-ц-а… Куражиться над девками он не перестанет: натура не та, но в зону он все-таки не хочет. То есть, что? Будет валить потерпевших наглухо. Да или нет? Ну, здесь эксперименты дорого обходятся. Девчонок жалко. Потому закрывать его надо. Я так думаю. А вот за что закрывать — вопрос!».

«Богдаша» тем временем осмелел больше:

— Я спросил: хули ты уставился? Развязывай давай…

— Вы на хрена к Ольге Шмаковой цепляетесь? — сделал ход в «поддавках» Сергей.

— Гы-гы… — ожидаемо ощерился Эдик, — А ты чё — запал на нее, да? Ну ты и дурень. Она же и в рот, и в зад…

— Врешь! — насупился Васильев.

— Это я-то вру⁈ Тимурка, скажи ему… Да мы уже ее… Вдвоем! Тимурка вон — в задницу ее сначала, а я — в рот. Потом поменялись. Вот мы и хотели вчера продолжить знакомство. Не знали же, что Оленька таким ухажером обзавелась…

— Пиздишь…

— Да чё ты… Не веришь? Да ее и до нас парни на круг пускали. И никакого износа там не было — сама давала.

Васильев хмыкал, качал головой, всячески показывая, что не верит. «Богдаша» распинался сильнее, не обращая внимания на предостерегающие взгляды подельщика.

«Смотри-ка ты… Как он разговорился. Да уж… Мне бы сдержаться сейчас, не начать его топтать: могу ведь и переборщить!».

Наконец, Эдик не выдержал очередного недоверчивого взгляда и хмыканья молодого мента:

— Да говорю я тебе — все так и было! Я ей пару раз по морде съездил, а Тимурка ножом перед носом помахал, кусок волос срезал…

— И что — вот так сразу раком и встала? — покачал головой «Фома неверующий».

— Ну дык… Еще и подмахивала! Правда, Тимурка ее иногда ножиком по шее щекотал.

— Все! — гаркнул Серега и, протянув кулак ближе к носу «Богдаши», заткнул фонтан красноречия, — Спасибо, Эдик.

Потом снова щелкнул в столе замком старого портфеля, вытащил оттуда же старенький, неизвестно зачем валяющийся здесь микрофон к магнитофону «Комета» со шнуром, уходящем в ящик стола, показал сначала «Богдаше», а потом Тимуру:

— Эдик, на часть третью статьи сто семнадцатой ты себе и корешку уже наговорил. От пяти до пятнадцати, придурок.

С удовольствием сейчас Сергей разглядывал лица задержанных: ошеломленное, еще не до конца сообразившего «Богдаши»; вытаращенные глаза Файзуллина.

— Ой, долбоеб, мля… — наконец прошептал Тимурка, — Я же тебе маячил, моргал… А ты, сука, дебил конченный…

— Цыц, Тимурка! Шутки кончились, сейчас я вас на полном основании «плющить» буду. И знаете, что я вам скажу? Я очень постараюсь — через наших оперов, через «дубаков» в «изоляторе», но посадят вас не в нормальную «хату», в «петушиный куток». А потом… Потом у вас будут прекрасные семь-восемь лет, и вы на себе испытаете, что такое — когда одновременно и спереди, и сзади. Вы даже привыкнете к такому, вам после «звонка» и бабы будут не нужны, друг друга пялить будете.

Попытавшегося что-то заорать Эдика, Серега заткнул просто и незамысловато: кулаком под дых. Пока насильник разевал рот в тщетной попытке вздохнуть — засунул туда тряпку:

— Вот так-то… Когда тихо — оно лучше! Тимурка, а хочешь спрыгнуть с паровоза, соскочить со сто семнадцатой, а?

Файзуллин недоверчиво уставился на Сергея:

— Смотри, что у меня еще есть… — Васильев вытащил из сейфа старенький, неисправный фотоаппарат Сашки Сысоева, — Давай договоримся: ты сейчас Эдика «опустишь», а я тебе обещаю, что от «насилки» «отмажу».

— К-к-а-к это? — просипел Тимур.

— Как, как… В жопу его сейчас отдерешь, я это дело сфотографирую и все — был Эдик, стала — Машка. Фотки в камеру изолятора передадим. Ну, что — согласен?

— Не… — помотал головой татарин.

— Не хочешь? Вот ты дурак, мля… За паровоз решил сходить? Нож-то, по словам Эдика, у тебя