Тени во времени - Кристофер Руоккио

«Это не удовлетворит твоих критиков», — заметил Олорин. «Они скажут, что это ничего не доказывает».

«Но ты веришь мне», — отозвался я.

Черная эмалевая маска князя все еще двигалась — даже в вакууме. Он нахмурился. «Я никогда не сомневался в тебе», — заверил он. «Почему ты привел меня сюда?»

«Это место — доказательство», — просто ответил я. «Доказательство того, что вселенная была создана, Олорин. Не твоим Ахура Маздой. Абсолютом». Каим-Олорин вздрогнул от моего риторического выпада, но я продолжил: «Ты не обязан мне верить. Доказательство здесь. Пришли своих магов, своих ученых, своих лучших людей...»

«Ты сказал, что этот город — машина», — напомнил он. «Как она используется?»

«Не знаю», — честно ответил я. «Но знаю, что это такое».

«И что же это?»

Я посмотрел на другого Адриана, на капитана Азхара, который усмехался так, как когда-то, возможно, усмехался я сам. «Мост, — пояснил я, - из нашего мира в его...» Я замялся, как человек, балансирующий на краю пропасти перед прыжком. «Вселенная умирает, Олорин. Она умирает с самого своего зарождения. Когда он создал космос, то создал их. Наблюдателей — Исполинов, называй как хочешь. Они — принципы, управляющие творением. Кхарн Сагара считал их программами. Деймонами. Возможно, так оно и есть. Может быть, все это сон. Сон какой-то машины. Но если это так, то этот мир — выход. Путь вверх. Внутрь. Подумай об этом: здесь сохранено направление энтропии. Этот мир будет существовать веками, процветая по мере того, как вселенная погружается во тьму...» Пока я говорил, трещина на стене исчезла, превратившись в гладкий камень. Осколок — возможно, тот самый, который Олорин не смог оторвать пальцами — поднялся с пола и присоединился к стене. Присоединился к ней... впервые. «Это место... это плот, Олорин. Тот, который переживет Вселенную». Я посмотрел на Кассандру и наконец произнес: «И я отдаю его тебе».

ГЛАВА 19

ДРУГИЕ ДЬЯВОЛЫ

На Фессе, на Колхиде, я однажды воздвиг тысячу кенотафов своему Красному отряду. Из всех тех надгробий, из всех тех памятников только один был настоящей могилой.

Могила Гибсона.

В саду на борту «Демиурга» я построил еще одну — только одну — сложив камни на том теле, которое я завернул в знамя Воргоссоса. Затем с помощью Эдуарда я насыпал на камни земли, так что над тихими черными водами садового пруда вырос голый холмик, над тем самым уступом из темного камня, где давным-давно встретил свою смерть один молодой и глупый мальчик.

Свою первую смерть.

Теперь фиолетовые цветы покрывали этот курган, лежали на нем, как саван.

Трубчатые лилии. Их еще называют «ночные шапки». В какой древней культуре они ассоциировались с Богом Смерти и Сна?

Ответ ускользнул от меня — ускользает до сих пор — словно сквозь пальцы, как туман того фальшивого утра, как солнце, падающее мимо Атласа в окна моей кельи. Бюст того Гибсона и сейчас смотрит на меня, но не дает ответа. Ночью братья навели у меня порядок — убрали другой стул и две чашки, оставленные на подоконнике, — и ужасно перевернули мои бумаги. Я медленно приступаю к своей работе в этот день, такой близкой к концу — и все еще такой далекой. Я задерживаюсь сейчас, как задерживался тогда, наблюдая за вращением миров: оранжевым гигантом в небе, другими лунами... звезды отражались в пруду Сагары, их свет превращался в пену.

Мы оставили Аннику позади.

Как долго я стоял у могилы этого несчастного создания? Как долго сидел здесь, наблюдая, как солнце опускается за край Атласа? Сегодня — и большую часть завтрашнего дня — будет темно, солнце ушло за горизонт.

Тогда было темно. В саду еще царил полумрак, имитирующий восход солнца, а птицы на деревьях только начинали свою песню. Я чувствовал, что должен что-то сказать. Но сказать было нечего. Та, что лежала под этим курганом, была не женщиной, которую я любил, а насмешкой над ней. Я отверг ее и ее создателя, пытался спасти ее — и потерпел неудачу, как не смог спасти оригинал.

«Ты не похож ни на кого из наших воспоминаний!» — раздался высокий, чистый голос из-за деревьев за моей спиной. «Из воспоминаний нашей матери».

Прежде чем я успел обернуться, к чистому голосу присоединился низкий. «Время разбивается о тебя, как вода о скалу... для тех, кто имеет глаза, чтобы видеть».

«Видеть! Видеть!»

Фигура, которую я ожидал увидеть, сидела, скорчившись, на камне под одним из платанов, которые росли неподалеку, рядом с тем местом, куда я вернулся после того, как пал в битве. Она была огромной и уродливой, ее бесформенные плечи сгорбились под развевающимся плащом.

«Сирота». Я склонил голову. «Как долго ты здесь находишься?»

«Достаточно долго», — ответил великан.

Голова в бледном ореоле согласилась, прошептав: «Достаточно долго, чтобы увидеть».

«Увидеть».

«Увидеть что?» — спросил я, полностью повернувшись к великану.

То, что Сирота мог видеть то же, что и я, не было для меня секретом. Он был ребенком своей матери, а Братство видела время с такой ясностью, о которой я даже не смел мечтать. Но что он мог видеть своими глазами, знал только Сирота, и большое квадратное лицо за этими чернильными завесами черных волос лишь улыбнулось мне из—под платанов, а ответил другой — тот, с волосами, похожими на пух чертополоха: «Время — это не река, как ты знаешь».

«Оно — океан», — вставил черноволосый король. «В нем есть течения. Волнистость. Волны».

«Все люди путают эти течения, — сказал белокурый, — но все подчиняются им».

«Но ты, — продолжил черноволосый, — ты... ты другой. Время склоняется перед тобой, как цветы к солнцу, и вокруг твоих колен все неподвижно».

Сирота не двигался со своего места на скале. «Ты как великан, а твои сородичи — как муравьи».

«Они увидят тебя», — сказал черноволосый. «Когда ты покинешь этот корабль, они придут за тобой».

«Наблюдатели?» — спросил я.

«Ты такой высокий…» — произнес тот, что с нимбом из коротких белых волос. «Как они могут не срубить тебя?»

«Что ты здесь делаешь, Сирота?» — спросил я.

«Я?» — переспросила сначала одна голова, затем другая.

«Я? Я гуляю по саду». Он прижал правую руку к своей украшенной драгоценностями груди. «Мой хозяин...»

«Мой хозяин дал мне свободу на этом корабле».

«Дал нам