Цвет из иных времен - Майкл Ши

– Что ж, мне жаль, что вы так капризны. Я почти закончила, а мой сын вот-вот будет здесь, так что, думаю, вы рады будете узнать, что скоро избавитесь от моего общества. Но я не могу не отметить, что подобные угрюмость и желчность не приличествуют человеку с вашим образованием. Различные жизненные формы используют друг друга мириадами разнообразных способов, и когда они сталкиваются, одна из них неизбежно оказывает какое-то влияние на другую. Боже! Каких только шокирующих примеров нельзя отыскать в литературе по вашей специальности. Вы ведь наверняка знакомы со статьями Стича о роли механизмов-релизеров в спаривании комаров-долгоножек? Или с корпусом работ, касающихся corpora allata…

– Эй! Мне не нужен краткий курс дарвинизма. Вы не можете просто заткнуться и шить?

– Ну ладно. Хорошо. – Хозяйка явно оскорбилась. Она скрылась из вида. – Маленькая петелька здесь… и стежочек вот здесь… и еще совсем крошечный шовчик вот тут – больше для красоты, чем из необходимости… и все! Вы готовы.

– Отлично, – сказал Пол. А потом – ах, как медленно! – улыбнулся. – Итак. Вы подключите меня прямо сейчас?

– Да. Я уже слышу – полагаю, точнее будет сказать, осязаю, – как мой сын идет по коридору.

Она сложила охладительные панели каталки. Ощутив, как возвращается чувствительность к оставшейся половине его тела, Пол повернул голову и увидел, как осторожно спускается по пандусу его скакун. Как странно, подумалось ему, у этого вида самцы гораздо крупнее самок.

Саломея

(перевод Анастасии Колесовой)

Не прошло и полминуты – и даже десяти секунд, – как Род начал вбиваться в Кортни, когда разум затопил восторг. Он снова стал собой! Почти год жил словно чужой жизнью, сам того не осознавая, а чтобы прозреть, всего-то надо было прижаться к рыжему пушку на лобке Кортни (на вид более юному по сравнению с лоснящейся черной шубкой Барбары), вдохнуть ее аромат (более нежный, цветочный против терпкого, сильного Барбары), коснуться языка Кортни (более миниатюрного, скользкого, робкого, чем у Барбары); всего пара секунд соития с другой женщиной – и он разом вновь обрел себя.

А был он Родом Норсом, также известным под порнографическим псевдонимом «Род Уодд»; мужчиной, ежедневно вводившим себя в новое лоно – как минимум одно – в течение всей зрелой жизни.

Он, конечно, чувствовал неладное. Год хранить верность одной женщине, даже такой невероятной и неудержимой дьяволице, как Барбара Сосьер, – тревожный звоночек для альфонса уровня Рода. Нездоровая ситуация. Возраставшее чувство неправильности и кризиса как раз и привело его с Кортни в постель Барбары под большим мансардным окном на втором этаже ее особняка в Бель-Эйр.

Но чуять неладное и узнать, что был прав, – совершенно разные вещи. Утром Кортни, лучшая подруга Барбары, позвонила и сообщила, что хочет заскочить в гости, и спросила, дома ли Барбара, – подобный хитрый намек она проворачивала уже не в первый раз. Рода затопило волной странного безразличия, которое он испытывал весь год – с тех пор, как переехал в Барбаре, – при мысли о щелках, ожидающих за порогом праведной жизни. Привычка охладила желание. Унылый голос пробормотал внутри: только время потратишь, а отдачи никакой.

Но пора было заканчивать с абсурдной верностью. Думать, что о ней узнают, осмеют за нее, стало для Рода в последнее время совершенно невыносимо. Собрав силы, он клюнул на уловку Кортни. Он сказал: «А если Барбары нет, ты что же, Корт, не зайдешь?» Выговорить это, как ни странно, оказалось трудно.

Голос дрожал, и тон вышел натянуто-вкрадчивым, так что по окончании звонка Род двинулся на кухню готовить крепкую «Кровавую Мэри». Как же невероятно трепетало внутри! Почти… тревожно.

К приезду Кортни он успел опрокинуть два коктейля и из всех комнат дома выбрал спальню с большой круглой кроватью, которую делил с Барбарой последние двенадцать месяцев.

И вот, вкусив новизну Кортни, он вернулся к себе прежнему. Сбросив оковы, скользнул в ее шелковистую кожу, подстегивал ее, словно жокей, вел, как свой «ягуар», все быстрее и быстрее, по виражам к пику, толкал за грань, вниз, опускаясь вместе с ней в свободном падении оргазма. Свобода! Долгожданная свобода!

И нет, Барбара его вниманием не обделяла. Таинственная богачка Барбара Сосьер – чистая стихия, пожиравшая Рода с неутолимым аппетитом и свирепым ликованием; он быстро, к своему удивлению, осознал, что его желание взаимно неусыпно. Стоило ему поймать шальной взгляд ее жгучих, темных глаз, и яйца вспыхивали, как головка спички, царапнутая ногтем большого пальца. Благодаря ей он превзошел себя, вышел за рамки подросткового уровня. Только вот отношения обратились чувством подневольности: он перестал себя узнавать, превратился в незнакомца, который существовал лишь в пределах и ради мрачной красоты и твердого характера Барбары.

Он излился в Кортни в четвертый раз, и душа вместе с семенем свободно и легко вырвалась из особняка в тридцать комнат, взмыла над бассейном, теннисными кортами, лужайкой в несколько акров и понеслась дальше – над Беверли-Хиллз, Голливудом, – и ввысь, над городской равниной.

Род спустился за выпивкой, пока Кортни томно нежилась на черных шелковых простынях Барбары. Женщины! Ему нравилась их изощренная простота. Сколь несметны в них изгибы и намеки, столь же малочисленны и просты их сокровенные желания. Взять Кортни, устроившуюся на простынях Барбары, – полученный трофей, забитый гол; расслабленное тело выражает довольство: у Барбары она отняла и кровать, и мужчину. Превзошла свою лучшую подругу.

Кухонная плитка холодила босые стопы, и пока он готовил напитки в гнетущей пустоте дома, мучимый призраком преданной Барбары, мысли его приняли резкий поворот, от которого бросило в дрожь. Его одолело… беспокойство. Снова. Как странно! Не потому ли, что Барбара, того и гляди, решит… отомстить? Например, наймет громил наломать ему бока? Об источнике миллионного состояния Барбары он знал столько же, сколько и обо всем вокруг – ровным счетом ничего. Подобная скрытность впечатляла и, естественно, наталкивала на мысль о связи с криминалом. Так ли все обстояло? И неужели подсознание все это время сигнализировало об опасности?

Нет. Как-то все это не вязалось с Барбарой. Совершенно не в ее характере платить за то, чтобы переломать Роду ноги. Измена разозлит ее… но ярость Барбары – дело личное, и форму нанятых посредников вряд ли примет. Барбара обладала Родом, упивалась властью – о чем ему невзначай напоминали ее дикая улыбка и блеск в глазах. Бывало, он бросал на нее взгляд, когда они обедали – или ехали в машине, или танцевали, или трахались, – и нате, та самая