Сияние вечного пламени - Пенн Коул

Вопреки холодной сырости тюрьмы, моя кожа горела огнем. Я потянула за низкую горловину туники и принялась колыхать ткань, чтобы высушить бусинки пота, проступившие на шее.

Это привлекло внимание Лютера, и его взгляд скользнул мне на ключицу.

– А про шрамы ты вчера говорила серьезно?

Вспомнилось сказанное за ужином.

«Будь Лютер моим королем…»

Я откашлялась:

– Что конкретно?

– Что ты не считаешь, что шрамы нужно сводить?

– Конечно, я так не считаю! – Я помрачнела от напоминания о гадких словах Элеаны. При мысли о Лютере без шрама у меня сердце разрывалось. – Буду кричать и отбиваться, если кто-то попробует свести мои.

Уголок рта у Лютера приподнялся, и у меня возникло ощущение, что он представляет меня такой.

Мои пальцы погладили шрам у горла, тот самый, на который снова и снова бросал взгляд Лютер, когда думал, что я не смотрю.

– Мои шрамы делают меня счастливой. Они все – мои воспоминания.

– Но разве это все не болезненные воспоминания о травмах?

Я пожала плечами:

– Уже нет. Время умеет стирать боль, оставляя в памяти смех.

Лютер нахмурился, играя желваками. Что-то явно его терзало.

– У тебя есть другие шрамы?

– Да у меня все тело в шрамах, – фыркнула я. – Я росла, играя в лесу и влезая в драки. Вряд ли хоть на одном дюйме моего тела никогда не было ссадин или царапин.

– Почему меня это не удивляет? – едко спросил Лютер.

Подняв низ туники, я продемонстрировала сморщенный рубец на бедре:

– Мы с Теллером возомнили себя слишком взрослыми для деревянных мечей для спарринга и попробовали отцовские клинки. – Лютер вытаращил глаза, и я ухмыльнулась. – Такую ошибку мы допустили только раз.

Я сняла тунику через голову, оставшись в плотном бюстгальтере-бандо, повернулась к Лютеру спиной и показала себе на лопатку:

– Я поспорила с мальчишками-одноклассниками, что выиграю у них забег. Я почти победила, когда один из них попробовал поставить мне подножку. Я набросилась на него и упала на разбитую бутылку. – Я глянула через плечо и гордо улыбнулась. – Дело того стоило.

Лютер замер, устремив взгляд на тунику у меня в руках.

Я закатила глаза от его внезапной скромности:

– Это же только кожа. Ты видел меня одетой куда легче, помнишь?

Взгляд его блестящих глаз метнулся ко мне.

– Такое не забудешь.

Пытаясь сдержать расползающийся румянец, я повернулась лицом к Лютеру, показала на розовое пятно высоко на грудной клетке – «Лошадь сбросила», потом закатала штанину, обнажив волнистый шрам на голени – «Запуталась в ржавой цепи, когда купалась».

Лютер приблизился на несколько шагов. Руки у него дрожали, словно от страстного желания потрогать шрамы самому. Интересно, он когда-нибудь видел других взрослых со шрамами или всегда считал себя белой вороной? Если верно второе, то его решение не сводить свои шрамы еще смелее.

И еще любопытнее.

Я повернула к нему предплечье, показывая блестящую полосу покрасневшей кожи, которая тянулась вверх по локтю.

Я затаила дыхание, Лютер взял меня за предплечье и большим пальцем провел по шраму, очерчивая его:

– Все эти раны ты получила прежде, чем проявился твой дар к самоисцелению? – Во взгляде Лютера смешались удивление и тревога.

Я кивнула:

– Этот шрам, наверное, самый свежий. Я подстроила так, что мальчишка, обижавший Теллера, упал в грязь и опозорился перед всей школой. Потом он и его дружки вернулись, чтобы отомстить. – Я поморщилась, вспомнив, как они подкараулили меня по пути домой и избили до крови. – Нельзя недооценивать агрессивных самцов с уязвленным самолюбием.

Пальцы Лютера стиснули мне предплечье, осторожно притягивая меня ближе к себе. Его голос стал низким и сиплым.

– Позволь мне найти его. Я верну ему должок.

Я хохотнула, пытаясь сосредоточиться, вопреки трескучему потоку, который бежал прямо от руки Лютера к моему громко стучащему сердцу.

– Его давно нет в Люмносе. Он пошел служить в армию Эмариона и сейчас в Фортосе.

– Да хоть в посмертном мире, мне плевать. Если он тебя обидел, я найду способ заставить его заплатить.

У меня сердце замерло, а взгляд упал на шрам Лютера, ныряющий ему под камзол.

– У тебя этот шрам единственный?

– Да, – кивнул он. – Ты бьешь меня числом шрамов, а я тебя – длиной своего.

Я расплылась в озорной улыбке:

– Лютер, важна не длина, а то, как ты ею распоряжаешься.

Он застонал и воздел глаза к потолку, но при этом сильнее стиснул мне предплечье, и у меня подскочил пульс.

– Неудивительно, что ты так нравишься Тарану.

– Ну? – подбодрила я Лютера, кивая на его шрам. – Я тебе свои показала.

Лютер долго колебался, потом отпустил мое предплечье. От меня не укрылось то, как его пальцы натыкались на пуговицы камзола, пока он раздевался; ни то, как мышцы его шеи натягивались так, что могли порваться; ни то, как его взгляд метался по подземной тюрьме, останавливаясь на чем угодно, только не на мне.

Вне сомнений, показывать шрам Лютеру не улыбалось, и я уже подумывала махнуть рукой и покончить с его мучениями. Но что-то во мне настаивало, что этот момент важен, что мне нужно увидеть эту его сторону; и, что гораздо важнее, Лютеру нужно, чтобы эту его сторону увидели.

Я пообещала себе не реагировать и не давать Лютеру поводов думать, что шрам он прячет не зря, но, когда камзол упал, у меня перехватило дыхание.

Шрам на лице оказался ничем в сравнении с жутью у него на груди. Ужасный порез, тянувшийся от горла к тазу, посредине был как минимум в дюйм шириной, а по туловищу расползались его бессчетные зазубренные ответвления.

Даже на службе целительницей ничего подобного я не видела. Казалось, молния ударила Лютера изнутри и разодрала ему кожу в клочья. Блестящие полосы оттенков белого и розового с волнистыми краями нарушали гладкость оливковой кожи.

Словно по собственной воле, моя ладонь легла на середину шрама, где повреждение было самым сильным.

У меня кровь закипела от ярости. Такая чудовищная рана появилась не случайно. Она должна была убить. От одной мысли о том, что кто-то так поступил с Лютером, в ушах у меня застучала кровь, а от понимания того, что это случилось, когда он был беззащитным малышом…

– Кто это так тебя? – тихо спросила я, чувствуя, что изо рта, как у гриверны из пасти, может полыхнуть огонь.

– Неважно. Мне тот обидчик навредить больше не может, и я не позволю ему навредить никому другому.

– Скажи мне! – прорычала я. – Почему ты защищаешь его?!

– Я не обидчика защищаю.