Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард

Дэниэлса, крупного банкира и друга Генриха Восьмого. Веронезе – с члена Совета десяти, будущего дожа Энрико Даниэли. Рубенс – с барона Генриха де Нильсена, посла Дании в Амстердаме, Гойя – с некоего Энрико да Нелиа, финансиста и покровителя Прадо. А Пуссен – со знаменитого мецената герцога Анри де Ниля. – Георг звонко захлопнул блокнот.

– Данилевиц, Генри Дэниэлс, Даниэли, да Нелиа, де Ниль и де Нильсен, – повторил я скороговоркой.

– Он же во всех случаях – Агасфер. – мой друг увлеченно кивнул.

– Знаете, Георг, мне немного страшно, – признался я. – Но думаю, утраченный шедевр Леонардо почти у нас в руках.

Легко представить наше разочарование, когда добыча к назначенному сроку не явилась в капкан. Снятие Ван Гога со вчерашних торгов сбросило лот в самый низ сегодняшнего списка – после четырех десятков полотен XX века. Пока озвучивали цены на Кандинского и Леже, я, сидя на сцене позади Жоржа, поглядывал на элегантное собрание в зале. В интернациональном винегрете из американских знатоков, британских газетчиков, французско-итальянской знати и светских дам присутствие даже той замечательной фигуры, какую мне описал Георг, не особо царапало бы глаз. Однако по мере того, как мы неуклонно продвигались по каталогу, а вспышки фотоаппаратов становились все более утомительными, я начал сомневаться, что он появится. Его место в первом ряду оставалось зарезервированным, и я с нетерпением ждал, когда этот беглец сквозь время и пространство материализуется. Стоит только объявить Ван Гога!.. Но увы – как место в первом ряду, так и картина остались не востребованы. Сняв лот с торгов из-за мнимых сомнений в подлинности, Георг ничего не добился; мы сидели в гордом одиночестве, а наша наживка дожидалась незнамо чего, сиротливо прислоненная к стене.

– Он, должно быть, почуял неладное, – прошептал Георг, когда на стойке регистрации нам подтвердили, что графа Данилевица нет ни в одном из других залов, где идут аукционы. Тогда мы позвонили в «Ритц», и нам сообщили, что он освободил свой номер и уехал из Парижа на юг.

– Без сомнения, он мастер обходить подобные ловушки. И что теперь? – спросил я.

– Как – что? Отправляемся в Кадакес!

– Георг! Вы в своем уме, дружище?

– Шансы на успех малы, понимаю, но надо рискнуть! Инспектор Карно найдет самолет. Я, так и быть, придумаю какой-нибудь очень важный повод, чтобы он согласился нам помочь. Поспешим же, Чарльз! Уверен, мы найдем «Распятие» Леонардо на той вилле.

Итак, мы прибыли в Барселону в сопровождении Карно и суперинтенданта Юргенса из Интерпола, прошли таможню и через три часа выехали в сопровождении группы полицейских машин в Кадакес. Быстрая поездка вдоль фантастической береговой линии с ее чудовищными скалами, похожими на гигантских спящих рептилий, и мерцающим морем, напоминающим все безвременные пляжи Дали сразу, стала аутентичной прелюдией к финальной главе. Воздух вокруг нас переливался алмазами, теплое марево рябило на огромных шпилях скал. Необъятные каменные валы, будто перенесенные сюда с Луны, резко уступали место спокойным заливам с голубой водой.

Вилла д'Эсте зиждилась на мысе в тысяче футов над городом. Высокие стены и закрытые мавританскими ставнями окна блестели на солнце, как белый кварц. Огромные черные двери, похожие на своды собора, стояли закрытыми; сколько мы ни звонили, к нам никто не вышел. В связи с этим между Юргенсом и местной полицией завязался продолжительный спор – никому, очевидно, не хотелось обижать важного местного сановника – граф Данилевиц, как выяснилось, учредил плеяду стипендий для многообещающих местных художников, но соблазн порыскать по покоям потенциального похитителя легендарной картины да Винчи тоже оставался велик.

Испытывая крайнее нетерпение, мы с Георгом взяли напрокат машину и отправились в Порт-Льигат повидаться с Дали – пообещав инспектору вернуться как раз к посадке частного рейса, прибывающего из Парижа в Барселону примерно через два часа; возможно, с графом Данилевицем на борту.

– Впрочем, – тихо заметил Георг, когда мы отъехали, – он, несомненно, путешествует какими-то другими видами транспорта.

Я еще не решил, под каким предлогом мы вторгнемся в частную жизнь самого выдающегося художника Испании – хотя возможность одновременных персональных выставок в «Норзбис» и галереях Георга, возможно, смягчила бы его нрав. Когда мы подъезжали к знакомой многоярусной белой вилле у кромки воды, с нами поравнялся большой лимузин, увозивший недавнего гостя.

Наши машины одновременно достигли участка, где широкая дорога внезапно сужалась, и мы встали борт к борту в облаке поднятой с трассы пыли; моторы рычали, как не желающие уступать друг другу добычу саблезубые тигры. Тут вдруг Георг стиснул мой локоть и указал за окно:

– Чарльз! Это он!

Пока водитель лимузина ругал нас на чем свет стоит, я опустил стекло и заглянул в полутемный салон машины. На заднем сиденье, подняв голову на шум, сидел высокий, чем-то похожий на Распутина мужчина в черном костюме в тонкую полоску. Манжеты его сорочки и зажим для галстука белели в полумраке, руки в перчатках сжимали упертую в пол перед ним трость с набалдашником из слоновой кости. Даже в затененном виде живые черты его лица узнавались мгновенно – в точном соответствии с теми, что я видел воспроизведенными столькими мастерами на стольких полотнах. Темные глаза пылали огнем бездны, черные брови вздымались над высоким лбом подобно крыльям орла; резкий изгиб бороды подчеркивал его сильную челюсть, выдающуюся вперед.

Вся его наружность, несмотря на современный костюм, излучала древнюю, не знающую устали энергию и колдовскую силу, каковой явно было тесно в пределах машины. На секунду наши взгляды встретились – всего два-три фута разделяло меня с ним. Он глядел, однако, будто сквозь меня – его, казалось, больше интересовал пейзаж; возможно, все, что он видел, куда бы ни направился, – ту роковую гору, чьи очертания навек затмили ему все горизонты. Я прочел в его глазах абсолютное отчаяние, вину, безответное раскаяние и не ждущие утоления муки, безо всякой жалости к себе или хотя бы искупительного экстаза, порой проступающего на лицах отверженных.

– Стоять! – закричал Георг, перекрывая рев моторов. – Чарльз, перекройте им путь!

Когда наши экипажи разъехались, я закричал сквозь выхлоп, стлавшийся от машины:

– Агасфер! Агасфер!

Метнув безумный взгляд, он подался вперед, вцепившись смуглой рукой в край стекла, – и в этот момент походил на ангела-титана с оторванным крылом, который силился взлететь. Машины, вырвавшись на развилку дороги, устремились в разные стороны, и нас отделил от лимузина пылевой вихрь. Было безветренно, и эта пыль вокруг нас не оседала еще добрых минут десять. К тому времени, как все стихло и Георгу удалось развернуть нас назад, огромный лимузин уже исчез из виду – будто его и не