Смертные души - Хань Сун

исполняли обязанности, жертвовали всем, чтобы больница могла существовать и дальше, чтобы она рекам и горам дала фору в долговечности. И мы сейчас совершаем этот ритуал, чтобы принять ваши заветы, с честью выполнить вашу миссию. Дела, которые вы не довели до конца, обязательно выполним мы. – Он снова окидывает туманным взором собравшихся, словно желая удостовериться в том, что его слова имеют должную реакцию, и продолжает: – Ну что, уважаемые, кто-то вроде хотел узнать, как мрут врачи? Разве сами не видите? Довольны теперь, радостно вам, должно быть? Поглядите хорошенько, зарубите на носу, не забудьте ничего. А теперь пусть он покоится с миром.

Айлао дважды фыркает и, покачивая головой, объявляет:

– Я и есть начальник больницы. Даже преемник у меня есть. – Он недовольно пялится на тебя, словно хочет уличить в том, что в поворотный момент истории ты не сыграл требуемую роль. Из всех вас только Чуньчао, Цююй, Дунлу и ты стоите на коленях. Неожиданно на автомате все вы поднимаете руки, будто что-то вас тянет за них. Покачиваются ваши руки и каллиграфическими мазками чертят в воздухе причудливые круги, овалы, линии и фигуры. Все перед глазами чернеет, словно на вас налетели рои комаров и мух, точно вы глядите на негатив, запечатлевающий мириады звезд. Оставшиеся при тебе волосы дыбом встают. Ты вспоминаешь про крематорий.

Церемония завершена, в пьянящей атмосфере веет привкусом золы, это свежий аромат вновь проявившейся смертной души. Основательно подустав, все вы размещаетесь в музее истории больницы. Здесь имеется всего одна дощатая кровать, смотритель уступает ее Сяцюань, остальным предлагается устроиться на полу. Айлао сгоняет Сяцюань с постели и сам укладывается. Впрочем, Сяцюань не протестует, а сразу валится на пол. Она все же не ребенок. Будучи квалифицированным врачом, она обладает богатейшим жизненным опытом и навыками общения с людьми.

– Не могу спать. Вдруг к нам заявится исполинское войско, – с беспокойством замечаешь ты, скручивая руки, вжимая ноги и прижимаясь к женщине. И кажется тебе, что надо бы как-то защитить окружающих от угрозы.

– Да не бойся ты, эти скоты залегли спать, как и мы. Какой бы хаос ни творился, животные наверняка сохранят за собой функцию сна в самом обычном физиологическом смысле. И к тому же это ведь музей истории больницы, кто сюда осмелится сунуться? – утешает тебя Сяцюань.

Расчувствовавшись, ты тянешь руку и доверчиво обхватываешь ладонь женщины. А второй рукой шаришь в потемках по телу Сяцюань. В нем ощущается сила. При всех пройденных вами испытаниях мышцы у врачихи все еще плотные, горделиво удерживают их кости, а под кожей стучит кровь. К тебе возвращается чувство безопасности. Ты думаешь забраться внутрь нее, перенимая у черепахи прием с панцирем, но смущаешься людей поблизости.

– Но больница уже не та, что раньше, а какая она сейчас, никто и не знает. – Ты стараешься заверить женщину: ты не отвечаешь за то, как все сложилось. Ты и сам в зависимом положении.

– Теперь все выглядит так, будто сбываются слова твоего отца, больные должны сами учредить совершенно новую больницу, больницу, которая будет сопереживать посторонним так, словно это ей больно, больницу, которая будет близка к народу. И тогда мы заживем по-новому, а не так, как сейчас, в этой твоей реальности, и все будет хорошо. Разве не в этом смысл? – спрашивает Сяцюань, подавляя зевок. В этот момент кажется, что она несколько старше своих лет, и это только сильнее возбуждает твое желание, но ты понимаешь, что к себе она тебя сейчас не допустит. А ты все никак не можешь уяснить смысл того, что эта женщина пытается тебе втолковать.

– А я же не признаю его родным отцом, – шепчешь ты.

– Начальник больницы собственноручно погубил больницу, а твой отец хочет дать больнице переродиться и возродиться точно так же, как воскресшие смертные души. В этой идее нет ничего нового, но она больше воодушевляет, чем любые задумки молодежи. Как же все это отвратительно, ненависть въедается прямо в кости.

– Но нам же не хватает рабочих рук.

– Нас здесь семеро, так что очень даже хватает. Тогда был всего один апостол, и теперь у нас только один ты.

– Но я не тот герой, которого ожидаете вы с отцом. Я – человек бесполезный. Никто не в силах поменять разыгранное нашими предшественниками. Да и утрачены для нас их технологии, никто ими не овладел. Потомки, конечно, могут имитировать компетенции, но получается у них все весьма примитивно. Наверное, вот почему старик попросил Желтого императора сойти к нам: чтобы Желтый император ядом изгнал яд, устроил самоубийственный контрудар. А в результате получилось все то же жалкое подражание, куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Давай мы все-таки поищем универсальный болеутоляющий аппарат. Думается мне, что у него должен быть опытный образец, он существует не только в проекте. Интуиция подсказывает, что аппарат произвели в натуре и на этот раз это уже не подделка прошлого. А что же до того, бумажные все души или нет, значки на бумаге вообще никакого смысла не имеют, важно понимать, кто эти значки нарисовал. Если повезет, то даже самая бестолковая и нескладная вещь может благодаря бумаге обрести первозданную силу.

– Все это бредни. Мне кажется, что важнее найти твой настоящий мозг. Не в твоем шатающемся без дела тельце он сокрыт, его наверняка поместили в какой-нибудь затаенный уголок больницы. Строго говоря, даже ты сам – порождение фантазий собственного мозга.

– Говоришь ты так, что я снова в себя не верю, – со вздохом заявляешь ты. – Пускай даже все так, как ты говоришь. И что с того? Прошло время, обстановка изменилась. И даже если смертные души живут в чьих-то грезах, все равно у каждой из этих душ есть свои планы на будущее. Как только все воскресают, то вспоминают обо всем, вспоминают сразу после рождения, носятся смертные души со своими интересами, делают все по собственному разумению, нет у них ни надобности, ни желания полагаться на меня. Я – всего лишь спусковой крючок. С нами случилось какое-то дьявольское перерождение. А в последующем эволюционируем мы по уравнениям из теории хаоса. Слышала про такую штуку, как «нелинейность»? Все происходит по случайности, ничего нельзя ни предвидеть, ни удержать. И тогда какое вообще все это имеет отношение ко мне? – Ты гневно оправдываешься, хочешь изобразить, что ты совершенно ни при чем, и вдруг чувствуешь непреодолимую усталость. Опираешься ты о женщину и проваливаешься в темный сон.

Ты пробуждаешься в ночи и видишь, что смотритель встал перед Сяцюань, жадно пожирает женщину взглядом, склоняется