Похититель картин - Gadezz

– Судя по деревьям, – Эш подходит вплотную и склоняется к холсту, – это весна–лето.

Он осторожно касается кончиком пальца мазка на платье девушки и нажимает сильнее. Затем подносит нос к полотну и втягивает воздух. Его лицо кривится в гримасе брезгливости, будто уловил запах магазина художественных товаров, где все пропитано растворителем и отчаянием студентов-недоучек.

– Мягкая. И внизу, в складках ткани, есть подпись… – Эш прищуривается, вглядываясь в детали. – Здесь написано «Лео».

Камилла направляет свет на торец рамы. Эш разглядывает подрамник с видом патологоанатома, проводящего вскрытие:

– Древесина без потемнения, даже скобы блестят. И посмотри здесь. – Он проводит пальцем по торцу холста. – Ни желтого налета, ни трещин, ни пожелтевшего лака.

Он отступает на шаг, скрещивает руки.

– Картине месяца три, максимум полгода. И писали ее в спешке, не давая слоям просохнуть. Если тот парень из шкафа и в самом деле художник, то он торопился.

– Или торопили его. – Камилла рассматривает бледную кожу девушки. Ее стеклянный взгляд. Они выглядят как куклы, которых поставили на крыльцо и забыли убрать.

– Вы пришли за ней? – звенит за спиной. – За Кларой.

Камилла и Эш одновременно оборачиваются. С потолка свисают вишневые ленты. На них, как на качелях, раскачивается белокурая девушка – черты лица острее, чем у Невесты, а легкую ночную рубашку портят пятна сухой травы и грязи.

Пленница.

– Кто такая Клара? – спрашивает Камилла.

Пленница ее игнорирует. Она невинно хлопает ресницами, изучая Эша как редкий и не слишком удачный экспонат:

– Ты… такой же, как и я? Почему ты помогаешь им?

Эш перехватывает чугунный совок поудобнее.

– Они не враги.

– Ты смешон! – шипит Пленница. – Они охотники!

Камилла хватает тяжелый латунный подсвечник со столика рядом:

– Это не охота. Ты разрушаешь этот дом, как и сознание невинных жертв.

– Говоришь как Клара. – Пленница спрыгивает на пол. Вместо нападения она принимается лениво расхаживать вдоль стеллажей. Ее пальцы медленно скользят по корешкам книг, словно она чертит невидимую границу своей территории. Подол ночной рубашки волочится по паркету, собирая паутину и пыль.

Она бросает мимолетный взгляд на медальон, висящий на шее Камиллы, а затем вновь переводит его на Эша.

– Ты позволил ей посадить себя на цепь? А я-то думала, что мы одинаковые.

– Он не такой, как ты, – отрезает Камилла, выставляя подсвечник перед собой, как щит.

Но Пленнице уже не до них. Она оборачивается в пустоту коридора и оголяет в оскале клыки. Ее лицо искажает гримаса ужаса и злости, а из горла вырывается настолько пронзительный крик, что Камилле приходится закрыть уши руками. Когда все стихает, в библиотеке остается только запах серы.

В коридоре скрипят половицы. Ближе… и ближе… Кто-то громко дышит – сопит, точно могильщик, которому приходится выкапывать яму ночью. Эш вскидывает совок. Камилла крепче сжимает подсвечник. Оба стоят напряженно, плечом к плечу.

Луч от фонарика выхватывает тень, и наконец в дверном проеме появляется фигура.

– Вы серьезно? – спрашивает запыхавшаяся Астрид.

Она переводит взгляд с совка на подсвечник и обратно, скептически выгнув бровь.

– Решили защищаться вот этим?

Она припирает к стене картину с Пленницей, накрытую то ли сдернутой занавеской, то ли пледом. После чего отряхивает ладони и выпрямляется, потирая поясницу.

– Уф… Фонарик сел. И пирометр почти сдох. У вас не найдется аккумулятора? И да, не благодарите за ваше спасение.

Руби

На софе, среди смятых подушек, лежит Чарльз Белфорд. На его сероватой коже проступают ветви синеватых вен, под глазами залегли глубокие тени, а впалые щеки покрыты седой щетиной. В свете фонарика он выглядит как изношенный, выброшенный на свалку винтик.

Рядом, держа его за руку, сидит девушка-призрак. Ее легкое белое платье испачкано в грязи. Под тонкой тканью выступают острые лопатки, напоминающие сломанные крылья ангела. Спутанные, потемневшие от влаги волосы облепили лицо, а в прядях запутались зеленые нити водорослей и мелкая ряска.

Под ботинком хрустит стекло. Руби отвлекается и опускает взгляд в пол: в розоватом тумане просматривается старинное ручное зеркало, покрытое трещинами. Ковер вокруг пропитан багровыми пятнами. В ноздри бьет кислый, тошнотворный запах забродившего вина и застарелого пота. Особняк, который снаружи пытался казаться величественным, внутри окончательно капитулировал перед распадом.

Призрак поднимает голову, реагируя на свет.

– По… помогите, – ее голос звучит хрипло, надломленно.

Касс выходит вперед, заслоняя Руби плечом. Его движения лишены прежней небрежности. Он не смотрит на призрака с жалостью – он оценивает ее как объект. В Руби вспыхивает раздражение, которое удивляет ее саму, но сейчас лишние эмоции лишь помеха, и она избавляется от них с точностью киллера.

– Кто ты?

– Клара. – Она сильнее сжимает ладонь Белфорда.

Руби опускает фонарик, направляя луч в пол. В его свете черты призрака кажутся совсем детскими. Клара смотрит на Руби пустыми, затянутыми белесой пленкой глазами, и по щеке сползает слеза, оставляя за собой блестящий след инея.

– Что с ним? – Руби указывает на бледного, едва дышащего Белфорда.

– Я не знаю… – Клара запинается, ее подбородок дрожит. – Он не просыпается.

Руби делает осторожный шаг вперед.

– Кто он тебе?

– Отец. – Она поджимает губы.

Ее слова парализуют. Руби пытается собрать детали воедино, но голова идет кругом. Миссис Лэнгдон, она же Мрозек, говорила, что отец Чарльза Белфорда не позволил ему жениться на дочери прислуги. Но через двадцать лет, когда Чарльз возглавил семью, он отыскал свою первую любовь, а потом… она погибла в аварии. Два года назад.

– Клара. – Руби подходит ближе, но сохраняет дистанцию вытянутой руки. – Твою мать звали Мартой, верно?

Клара кивает и опускает голову. Влажные белокурые волосы закрывают лицо.

– Почему о тебе нет упоминания в документах? – вмешивается Касс, расхаживая по залу. – Если вы родственники.

– Я… Я была уже взрослой, когда мы приехали. – Ее призрачная форма идет рябью, теряя стабильность. Клара обхватывает себя руками и издает тихий всхлип, который постепенно переходит в пугающий смех. Мгновение, и эмоции исчезают, как по щелчку пальцев, но слезы продолжают течь.

На стене напротив софы виден четкий след – вмятина в штукатурке от удара кулака. Чуть ниже, у самого плинтуса, разбросаны пустые бутылки. Они лежат грудой, будто их с яростью метали в невидимую мишень.

– Чарльз… Отец… – Клара поглаживает его по лбу. – Не хотел меня отпускать. Я просила, умоляла. Почему он забыл обо мне? Почему запер в темноте?

– Послушай… – Руби замечает на ковре золотые часы с цепочкой. Она тянется к ним, но Клара вскрикивает и бьет себя по голове снова и снова.

– Все неправильно! Я хочу, чтобы это прекратилось! Разбудите его!

– Клара, – Руби не обращает внимания на истерику, – что с тобой произошло?

Она вновь отключает все чувства и не моргая смотрит в пустоту перед собой, словно поломанная кукла. Руби не доводилось видеть, как