Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

могла справиться сама. Мне нравилось внизу, среди запутанных коридоров, дымящих факелов и тёплого камня. Раньше здесь сновали мороки и разносились голоса из караульных, теперь же в темницах было тихо и спокойно.

Марья сидела в углу на лавке, прямая, как свеча. Она не встала мне навстречу, не взяла еду. Только смотрела на меня с тем особенным выражением, которое говорило громче любых слов. Но в тот день у меня и так было много и забот, и волнений, поэтому обиды Марьи меня не трогали.

— Златослава вернулась, — сказала я, прежде чем уйти. — В виде умертвия. С косой. Сражалась против Кощея.

Марья пошевелилась, будто очнулась наконец от долгого сна. В глазах её читались удивление и страх, но губы хранили след улыбки.

— Что ж, — сказала она спокойно. — То не удивительно. Кощей столько зла ей причинил. Надеюсь, она билась достойно. За всех нас.

— Нет, — ответила я резче, чем хотела, и поняла вдруг, что говорю Кощеевыми словами. Защищаю его, его правила и порядок. — Златослава сражалась не за вас, а за Лешего. И Кощей убил её.

Спокойствие Марьи дрогнуло, большие серые глаза наполнились слезами, и я вздохнула. Меньше всего мне хотелось, чтобы в этом тереме ещё кто-то страдал.

— Душа её свободна, — добавила я. — Она не останется здесь.

Марья кивнула и подняла лицо к окошку, из которого лился блеклый свет ноябрьского дня.

— Это хорошо, — сказала она. — Значит, не зря.

Я вышла из темницы, и только за решёткой позволила себе выдохнуть. Пальцы дрожали.

— … так то ж даже не царевна уже была! — воскликнул Иван.

Я остановилась у самого прохода в кухни, но дальше не пошла. Иван ел пирожки, запивая их компотом, а напротив сидела Гориня, сжимая в руках тряпку.

— Так я тебе о чём и говорю, — отвечала она и тронула Ивана за руку. — А Василиса обиду затаила смертельную. По всему терему от него прячется, глаза воротит, говорить про Кощея ничего не хочет. А как задумается, такая тоска на чело находит, хоть вой, хоть по щекам её хлестай.

— Да ладно, Кощей — мужик взрослый, чай разберётся, — добродушно протянул Иван.

Гориня хлопнула рукой по столу.

— Так он тоже хорош! — она понизила тон. — Заперся где-то в тереме и носу не кажет. Мы уж тут сами порядок наводим, как умеем.

Я потёрла грудь, где совсем недавно висел проклятый камень, а теперь всё ныло и тянуло. Позволила себе несколько секунд печали, а потом выдохнула, расправила плечи и ступила в кухню, нарочито громыхая тележкой.

— Сплетничаете?

— Не таи обиды только, Василиса, — широко улыбнулся Иван. Улыбка у него была доброй. — Гориня просто рассказывает, как дела у вас.

Я вздохнула.

— Ты вот возьми и меня спроси.

— Так ты не рассказываешь ничего, — добавила Гориня с хитрым видом и поднялась, чтобы принять у меня грязные миски. — Ходишь, только рычишь на всех.

— Гориня, я всё-таки старший менеджер, я не рычу, — поправила я её. — Я делаю конструктивные замечания.

— Как скажешь, свет мой, как скажешь.

— Пообедал? — спросила я у Ивана, и тот кивнул с набитым пирожками ртом. — Не могу больше по этим пустым коридорам одна таскаться. А тем временем лешьи мороки копьями нам окна побили. Поможешь? Надо бы стёкла заменить.

И мы меняли окна, а потом жгли морочьи копья, и поправляли ворота, а в перерывах сидели на крыльце и пили горячий сбитень. Иван, узнав, что я знаю его историю, рассказал мне и о жене своей, и о том, как он в лес сбежал, и о том, как Баба Яга всё его в навь отправить хотела. Не признавала ведьма, что он добровольно в Тёмном лесу жить остался. Рядом с Иваном даже сбитень казался вкуснее. Когда он улыбался, лицо его покрывали крупные глубокие морщины, как у человека, который много видел. А когда он играл с Волком и трепал его по шее, походил больше на мальчишку, нежели на беглого королевича.

Уже вечером, когда Серый Волк догрызал кость, а Иван засобирался домой, он спросил негромко:

— И всё же, что стряслось?

Как было ему объяснить всё то отвращение, которое я испытала в Тёмном лесу? Ужас от нападения мороков? Горечь ягоды, что растворяла на моём языке чужую волю? И намерение, с которым Кощей повторил всё то же самое с другой женщиной, глядя мне в глаза, не отворачиваясь сам и не позволяя отвернуться мне. Он заставил меня вглядеться в свою бездну, и теперь я отчаянно пыталась найти хоть какое-то равновесие между ней и своей человечностью.

Но Ивану всего этого я не могла объяснить. Даже если бы я нашла подходящие слова, он бы не понял. Поэтому я дала ему ту версию, в которую он мог бы поверить:

— Я просто чувствую себя виноватой в смерти Златославы. Это, знаешь ли, непросто.

Иван вздохнул, привлёк меня к себе, и мы так долго стояли, немного покачиваясь из стороны в сторону. Он был большим и тёплым, и я могла спрятаться у него на груди от всего мира, а меня тянуло обратно, к черноте и холоду. Мы разошлись только тогда, когда Серый Волк расправился со своей костью и мягко боднул нас в бок.

— Кощей у окна стоит, — прорычал он. — Нехорошо как-то.

Мы согласились, что нехорошо, но сколько бы я ни вглядывалась в светящиеся окна, не заметила ни в одном движения. Иван попрощался, и они с Волком отправились домой, а я вернулась в терем одна.

Моего обоняния коснулся тонкий цветочный аромат, такой чужой в пропахшем дымом и деревом тереме. Против воли я сбавила шаг и заглянула в одну из горниц. Она была слабо освещена оплывшими сальными свечами, и в их янтарном сиянии сидел Ляньгуан. Под колени он постелил подушки в весёлый цветочек, который так не вязался с его торжественным видом, а столик для чаепития ему заменяли доски, установленные на два низких чурбана. Впрочем, Змея это ничуть не смущало. Вид он имел спокойный и важный, словно находился на террасе посреди своих Туманных гор, а не в полутёмной горнице.

— Василиса, — негромко позвал он, не поворачивая головы. — Не составишь мне компанию? Чай приобретает особый смысл, когда делишь его с другом.

Я растерялась, будто меня застали на месте преступления. Огляделась, не видит ли меня кто-то, попыталась найти причину отказаться и наконец промямлила:

— Нет, знаете, я лучше пойду. Не буду мешать.

Ляньгуан медленно повернулся ко мне, губы его тронула лёгкая улыбка.

— Это не проверка, сяо гунян. И не ловушка. Завтра на рассвете я ухожу и