Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

рванули её. Чёрный кристалл, тёплый от моей кожи, оказался в руках Змея. Ляньгуан распрямился и со всей силы запустил его в Кощея, тот поймал его резким выверенным движением. Я переводила растерянный взгляд с одного мужчины на другого.

А в следующий миг Кощей откинул меч и оказался за спиной Златославы. Он перехватил её шею, зажав в локте, и одним сильным движением толкнул кристалл ей в рот. Я дёрнулась, как от удара. Дёрнулась и Златослава, попыталась вырваться, но тщетно. Кощей зажал ей рот, страшные чёрные когти впились в личико. Закричал Леший страшным утробным рыком, который разнёсся над всем полем, встревожил птиц над лесом. У него не было шанса успеть.

Я во все глаза смотрела, как царевна корчится в руках Кощея. Он держал её крепко за голову и талию и… делал с ней то же самое, что леший сделал со мной. Во рту разлилась проклятая горечь брусники, как тогда, когда Леший управлял мной. К горлу подкатило острое животное отвращение.

Кощей не отвернулся. Он стоял лицом к терему, тёмный, страшный, но глаза его были глазами моего Кощея, и в них я впервые видела что-то, похожее на боль. Он смотрел на меня, впитывая каждую секунду моего ужаса и моего отвращения, бесконечные секунды, пока прекрасная Златослава корчилась в его руках, и мне казалось, что это никогда не прекращается. Когда царевна обмякла в его руках, я чувствовала себя полностью опустошённой.

Кощей отступал, позволяя Златославе рухнуть в грязь, а потом поднял руку и запустил ей в голову ледяной шип. дальше все случилось одновременно: я что-то закричала, раздирая горло, Леший будто налетел на невидимую преграду, остановился, горестно возопил. Потеря Златославы стала для него ударом, который пришёлся рикошетом по нему — столько сил Леший вливал в своё детище. Его подданные дрогнули и побежали, но до леса почти никто не добрался. Леший отшатнулся от терема и тоже устремился к лесу. Кривель, Шаркунь, другие наши мороки гнали их до самых деревьев, но никто из демонов за ними не последовал. Кощей стоял над Златославой, рассматривая её обращённое к бесчувственному небу лицо. Джанахар ощупывал культю. Она затянулась лавовой коркой, и трещины светились ярко-оранжевым. Рейнхарт, шатаясь, подошёл к ним. Ляньгуан не шевельнулся, будто знал, что его мощный покрытый кровью хвост — единственное, за что я могла держать в этом мире.

— Вот всё и закончилось, Василиса, — тихо сказал он.

Кощей поднял голову, посмотрел на меня. Я отвернулась.

Глава 18

Змей и Волк

Иван Царевич стал для меня настоящим спасением.

Я и предположить не могла, насколько обрадуюсь виду его широкого обветренного лица и Серого Волка позади него. Опустевший терем внушал тоску, но не это было самым страшным. Где-то там, в его чреве, существовал Кощей. Я не видела его со дня битвы и избегала всеми силами, не зная, как смотреть ему в глаза. Презирать его было больно, но вдвойне больно — понимать. Простая радость, которую я испытала при виде Ивана, стала неожиданным утешением.

— Василиса! — пробасил Иван, подхватывая меня за талию. Сделав круг, он опустил меня на взрытую копытами мороков землю. — Жива, жива царевна наша! Я уж думал, не поспею. Мы о битве-то опосля узнали, когда уже закончилось всё, а вороны да сороки растрезвонили на весь лес.

Иван замялся, потом смущенно рассмеялся, почесав затылок.

— Ты только не обижайся, Василиса, что мы не пришли на бой. Я ж когда в лесу жить стал, думал здесь всё просто: вот изба, вот озеро с карасями, а там поляна с грибами да ягодами. А пожил и понял, что сложно тут так же, как у людей. И весь лес сложностью той переплетён, как корнями. Не умею по-другому объяснить, — он развёл руками. — Но нужно трижды думать, в чьи тайны ты лезешь. И в чьих битвах бьёшься.

— Всё в порядке, я понимаю, — ответила я, похлопав Ивана по плечу. — Будешь компот? С пирогами. В тереме почти никого не осталось, мне и поговорить не с кем.

Мы прошли внутрь. Иван оглядел терем, присвистнул:

— Ну и разгром. Прямо как после набега половцев, только без пожаров. А Кощей где? Я б поздоровался хоть, с победой поздравил.

— У себя, — ответила я коротко. — Давай лучше попробуем пироги. Гориня одна на кухне крутится. Сейчас, когда в тереме почти никого не осталось, ей проще — меньше ртов.

Мы пошли в кухни. Под низкими потолками было жарко и дымно, и пахло хлебом. Устье одной печи закрывала заслонка, вторая же была открыта, на шестке стоял горшок с варевом, а внутри бушевал огонь. Гориня резала хлеб и утирала пот со лба рукавом. Из-под платка выбились медные пряди волос и прилипли ко лбу. Кухарка подняла усталый взгляд, но при виде нас заулыбалась.

— А, Василиса! Да Иван с ней! Давно ты у нас не был, добрый молодец. Садись, — она махнула на него тряпицей, которой вытирала руки. — Похлёбки тебе налью да со свежей горбушкой. Как дела в лесу? Как рыбалка?

— Налим клевать начал. Наедается аккурат перед нерестом, — сказал Иван, усаживаясь на лавку. — Мы ж пришли с подмогой к вам, а вы опять нас накормить пытаетесь.

— Да какая работа на голодный желудок-то? — замахала на него руками Гориня и тут же достала большую миску — похлёбку налить. — Чай не чужой человек. Сейчас отобедаешь, а потом по делам побежишь. Василиса тебе всё покажет: и окна битые, и мороков раненых, и двор загаженный. А пока ешь.

И с этими словами она с глухим стуком поставила перед Иваном тарелку. Он с сожалением посмотрел на меня.

— Ешь спокойно, — я похлопала его по плечу. — А я пока спущусь, отнесу обед царевнам.

— Точно, царевнами-то обед у меня готов, — всплеснула руками Гориня. — На-ка вот, хлеба тебе ещё, и можешь забирать телегу. Собери потом всю посуду! А то мороки её прячут, и она мхом покрывается.

— Василиса, а ты что, сама за пленницами ходишь? — спросил удивлённо Иван.

— Да, мороков-то нет почти, а у Кривеля и Шаркуня поважнее дела есть, — ответила я, поправляя тарелки на тележке. Она была невысокой, с деревянными сплошными колёсами, и здорово помогала относить сразу все порции вниз. — Можно было кикимор попросить, только и у них дел по горло. Да и неудобно как-то к царевнам — кикимор. Я уж лучше сама.

— Так помочь, может? — с готовностью вскочил Иван.

— Сиди уже, — шикнула на него Гориня. — Ешь! Василиса одна управится, не впервой.

Я действительно