Кольцо - Стивен Бакстер

Многие дома, фабрики и другие здания были повреждены - некоторые довольно серьезно. В одном углу второй палубы обнаруживался след крупного пожара, овал, который даже лизнул серый металлический потолок наверху.

Морроу попытался представить, каково это было - находиться здесь, в тесном, замкнутом мире палуб, когда, наконец, отключили ВЕС-привод - когда исчезла гравитация. Он представил, как идет по дороге на очередной рутинный рабочий день - и затем это странное чувство легкости, когда его ноги отрываются от палубы...

Клаксон выл с тех пор, как они спустились через шлюзы из леса сюда, на палубы; возможно, он так выл с тех пор, как произошла сама катастрофа в условиях невесомости. Из-за шума было трудно даже думать; он пытался контролировать свое раздражение и страх.

Охотница повернулась и ухмыльнулась ему. - Давай, Морроу, просыпайся. Однажды ты спустился по шахте лифта с Прядильщицей веревок, не так ли? И это было под действием силы тяжести. Невесомость - это легко.

- Охотница, в моем возрасте ничего не дается легко.

Охотница рассмеялась над ним со всей уверенностью юности. И это была настоящая молодость, подумал он; ей было - сколько? Восемнадцать, девятнадцать? Дети продолжали рождаться в лесу, даже спустя все эти десятилетия после открытия шлюзов на первой палубе и оказания медицинской помощи лесному народу.

- Знаешь, - сказал он, - ты напоминаешь мне Прядильщицу веревок.

Охотница легко извивалась, как будто ее маленькое обнаженное тело обладало гибкостью самой веревки; ее лицо было круглой, нетерпеливой пуговкой. - В самом деле? Прядильщица веревок там, наверху, что-то вроде героини, знаешь ли. В лесу. Должно быть, потребовалось немало мужества, чтобы последовать за Уваровым через шлюзы и...

- Возможно, - раздраженно сказал Морроу. - Я имел в виду, что в твоем возрасте ты такая же надоедливая, какой была она.

Охотница нахмурилась; он увидел россыпь веснушек на ее маленьком приплюснутом носике и еще одну россыпь, которая тянулась назад по окаймленному темной бахромой участку выбритой головы. Затем ее улыбка снова вспыхнула, и он почувствовал, как тает его сердце; ее лицо напомнило ему восход яркой звезды над ледяными полями Каллисто. Она вытянула шею и легонько поцеловала его в нос.

- Все это входит в комплект, - сказала она. - А теперь пошли.

Она снова вскарабкалась по веревке; через несколько секунд она добралась до своего абордажного крюка и собиралась пробросить еще один через палубу, готовясь к следующему этапу похода.

Устало, чувствуя себя даже старше своих пяти столетий, Морроу пробирался, перебирая руками, по своей веревке.

Он старался сосредоточить взгляд на потертой поверхности пола перед своим лицом. Почему эта чертова прогулка казалась ему такой трудной? В конце концов, он был Морроу, Героем лифтовой шахты, как сказала Охотница. И с тех пор он был снаружи, за ребристыми стенами, окружавшими палубы, в открытом космосе. Он ходил по поверхности Каллисто и наблюдал, как раздувшийся труп легендарного Солнца поднимался над ледяными равнинами спутника; он даже руководил раскопками того древнего инопланетного космического корабля. Тогда он проявил мужество, не так ли? Должно быть, он так и сделал - да ведь он даже не подумал об этом. Так почему же он чувствовал себя так по-другому, когда вернулся сюда, снова на палубу - в коробку с металлическими стенами, которая была его единственным миром на протяжении половины тысячелетия?

Он испытывал опасения с тех пор, как Луиза попросила его возглавить эту экспедицию.

- Я не хочу туда возвращаться, - прямо сказал он Луизе.

Луиза Йе Армонк прилетела на Каллисто, чтобы поздравить его с успехами в археологии и дать ему это новое задание. Она выглядела усталой, постаревшей; она провела рукой по седеющим волосам. - Нам всем приходится делать то, чего мы не хотим, - сказала она, словно разговаривая с ребенком, ее терпение едва сдерживалось. Когда она посмотрела на него, Морроу заметил презрение в ее глазах. - Поверь мне, если бы мне нужно было послать кого-то другого, я бы отправила их.

Морроу испытал чувство паники - как будто его попросили вернуться в тюремную камеру. - Какой в этом смысл? - спросил он, его отчаяние росло. - Планировщики закрыли палубы столетия назад. Они не хотят знать, что происходит снаружи. Почему бы не оставить их в покое?

Губы Луизы были плотно сжаты, вокруг них появились мелкие морщинки. - Морроу, мы больше не можем позволить себе "оставлять их в покое". Вселенная снаружи - мы - влияем на то, что происходит внутри. И у нас есть доказательства, полученные с наших мониторов, что планировщики... э-э... плохо реагируют на изменения.

- Морроу, там, на палубах, две тысячи человек. Снаружи нас всего горстка - всего несколько сотен, даже со всем лесным народом на нулевой палубе. Мы не можем позволить себе бросить эти две тысячи на произвол безумных прихотей планировщиков.

Морроу услышал, как скрипнули его собственные зубы. - Значит, ты говоришь о долге.

Луиза изучала его. - Да, в некотором смысле. Но самый фундаментальный долг из всех: не передо мной, или перед планировщиками, или даже перед миссией корабля. Это долг перед видом. Если мы хотим, чтобы вид выжил, мы должны защитить людей, запертых там, вместе с планировщиками - как можно больше, чтобы сохранить генетическое разнообразие на будущее.

- Защищать, - невесело сказал он. - Забавно. Вероятно, это именно то, что, по мнению планировщиков, делают они сами...

Теперь он оглядывал заброшенные дома в их сюрреалистических рядах, подвешенные к тому, что теперь казалось ему вертикальной стеной, а не полом; он прислушивался к тишине, нарушаемой только жалобными криками клаксона. Все люди ушли - вероятно, планировщики увели их в храмы, - оставив только эту оболочку мира; и теперь элементы этого гнетущего места, казалось, двигались вокруг него, давя на него, как элементы ночного кошмара...

Возможно, именно из-за того, что это место было таким знакомым, ему было так неуютно. Возвращаясь