Аббарр. Песок и пламя - Хельга Воджик

Скверна на Лантру, возвращение острова Забвения, Гиблые пески… Взбесившиеся гвары, принявшие Гаара прямо под белыми стенами Аббарра, оживший мертвец. Пожиратель стал последней каплей!

– О чём ты говоришь? – Ашри вытаращила глаза. – Какой оживший мертвец, какие гвары?

Аббис рассмеялась:

– Какая ирония, что Пепельная Птичка даже не замечает, какой пожар вызывает взмах её крыла, какие спящие угли пробуждает. Что было в небе Гиблых песков, когда ты вернула караванщика с ормами?

Ашри зажмурилась. Ей было тяжело говорить. Ормы пили её силу, опутывая разум туманом.

– Мы попали к Кузнецу Азура, – ответила Ашри, – мне удалось соткать защиту и…

– Разделить пламя Тирха на Варме и Азур, – закончила за неё Аббис. – Ты разорвала пространство и обратила время. Ты использовала силу крови. А когда вернулась?

– Была лишь пустыня и таверна, – устало проговорила Ашри.

– Потому что для тебя, одиночки, эти дни не имели значения. Твоя жизнь ни с кем не связана. Что день, что тысяча оборотов – кто заметит твоё исчезновение? А вот караванщик, к вящему своему удивлению, обнаружил, что вернулся в прошлое и что его однорогий гварник жив.

– Мараг жив? – Ашри не могла поверить и прошептала: – Луна не изменилась. Звёзды были неизменны.

Воспоминания вернулись. Та ночь, когда, обессиленные, брели они с Каршем через пески на свет Туманника. Когда днём позже она держала путь к Сердцевине, небо было неизменным.

– Да! Он был жив, но внутри него зияла пустота Дартау!

Аббис злилась, но Ашри не понимала почему. Даже если поверить её словам. Пусть опасения Карпа воплотились. Даже так. Но ведь теперь она в клетке, в Бездне, закована и лишена пламени. Проблема устранена. Так что ж ещё гложет жрицу? Зачем все эти речи? Могла просто оставить её и уйти, если рука не поднялась перерезать горло.

Эти слова нужны, чтобы убедить не только её, но и саму себя.

– Скажи, Абби, тогда в Обители, – железный привкус во рту и гул в голове, – всё было ложью?

– Нет, – жрица прикоснулась к золотому глазу на повязке. – Я верила, что можно обуздать пламя Тирха. Я не могла разглядеть в тебе зла, не ощущала присутствие Гаара…

– Но тогда почему?

– Если б Ину не попросил передать повязку… Всё могло быть иначе. Это был знак оставить тебя в Бездне. Избавить Тхару от опасности. Значит, ему открылось большее, нежели мне. Ведь я тоже видела то, что хотела видеть.

Ей жаль, поняла Ашри. Абби не нравится выбор, что диктует долг. Но на чаше её весов благополучие Тхару всегда перевесит отдельно взятую жизнь.

– Всё нормально, – устало улыбнулась Ашри. – Может, оно правда всё так, как надо. Но зачем было трогать приют?

– Приют? – Аббис удивлённо вскинула брови. – Мы не трогали детей. Лишь ты была нашей целью.

– Так ты не знаешь? – Ашри качнула головой. – Ину отправил тебя устранить единственное, что угрожало его власти.

– О чём ты? – аллати подошла вплотную к ловушке. – Говори!

– Спроси его сама, – оскалилась Ашри. – Похоже, не только меня использовали в этой игре.

Аббис зарычала, но не рискнула прикоснуться к элвинг, боясь, что ормы выпьют и её силу.

– Я устала, – глаза элвинг становились всё бледнее. – Однажды один дракон сказал, что я найду дом на краю света. Наверное, это тут. Жаль, что не было иного пути спасти этот мир от меня без искры синего бистёныша. Если сможешь, найди Зурри…

Ашри закашлялась, сплюнула кровь и оскалилась:

– А ещё подумай… если не псы… и не я… то кто сделал шкатулки и… призвал Пожирателя?

Восьмая история моолонга: Камень, растущий из пропасти

Если вас спросят, как велика золотая земля и как далеко простирается Мэй, можно смело сказать: от самых Энхар и пока хватит взгляда. Ведь никто не достигал южного и восточного рубежей Мэйтару, а если и достигал, то не возвращался.

«На длину одной жизни», – отвечают старики.

«На пол-оборота Орта», – хмурятся звездочёты.

«Насколько хватит воображения», – пожимают плечами поэты.

Но есть те, кто лишь молча улыбается. Караванщики. Продавшие душу золотой богине, они знают, что Мэй не просто бесконечна, но и непостижима. Это огромный живой организм, на котором тхару – всего лишь мелкие и находчивые блохи. А может ли блоха познать сущность пса, чью кровь она пьёт?

* * *

Упав в очередной раз с гвара, наглотавшись песка и ободрав локти, мальчик с трудом сдерживал слёзы:

– Как можно любить пустыню, Отец! – отплёвываясь, крикнул он и в сердцах ударил песок, взметнув в воздух песчинки.

– Всем сердцем, – в глубоком и гремучем, как водопад, голосе чувствовалась улыбка.

Крупный пятнистый гвар остановился рядом. Бист на нём был похож на героя из легенд: ясный взгляд, военная выправка, широкие плечи и витые рога. Меньше всего этот исполин напоминал караванщика. Дхару Малтар, известный как Чёрный Песок, окинул взглядом мальчика: тощий, безрогий, со шрамом на виске и чуть заострёнными ушами. Явно не сын, но и не чужой.

– Знаешь, Вариол, что отличает героя от простого тхару? – спросил мужчина.

Вариол, что на языке пустыни значило «камень, растущий из пропасти», сидя в песке, потёр расшибленный локоть и шмыгнул носом.

– Победа.

– А что даёт победу?

– Сила, – с досадой ответил мальчик.

– Правильно, сила. Но сила духа. Сколько б раз герой ни падал, он каждый раз поднимается, – Дхару улыбнулся и, наклонившись, подал руку ребёнку. – Пока не одержит победу. И прежде всего над самим собой.

Мальчик шмыгнул ещё раз, попробовал встать и скривился от внезапной боли, прошившей ногу. Сжав зубы, Вариол выпрямился и вложил руку в раскрытую ладонь Отца. Ловко, как тюк с пером, Дхару закинул малыша в седло перед собой и пустил гвара галопом к вершине песчаного ребра. Горячий ветер обжигал лицо и мигом высушил слёзы.

– Этот бархан зовётся Ребро Змея. Приглядись, как ветер ткёт узор из песка, словно змеи струятся.

Когда гвар остановился, бист спешился, набрал горсть песка и вложил в руку мальчику.

– Что ты видишь, Вариол? – спросил мужчина.

– Песок, – пожал плечами мальчик, наблюдая, как песок не вмещается в его маленькую ручку и сыпется мимо.

– Видящим только песок не объяснить, что Мэй не просто череда барханов, – слова Отца оседали в памяти. – Где-то она твёрдая как камень, с трещинами в ширину ладони: гвары идут ровно, а в проломах мерещится тьма Бездны. Но сменится день, и ты уже утопаешь в барханах – застывших волнах, пройти которые можно лишь по самому острию. За караваном остаётся след, как от плывущей змеи. Но поднимется ветер, и орхи, танцуя, сотрут память о тебе, очистят полотно Мэй для новых караванов, новых путников, нового дня. Ты должен видеть больше, Вариол. Вглядываться в самую суть.

– Но какая суть может быть у мёртвой земли? – фыркнул мальчик и перевернул ладонь с песком, ветер подхватил песчинки, и они засверкали в лучах Орта, уносясь прочь.

– Чужаку весь песок одного цвета, – серьёзно сказал Отец. – Пока ты не научишься видеть и