Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

хлыстом по носу. Аванс наш. Зови Прохора, пусть закладывает вторую плавку для броневых плит. У нас осталось ровно три недели, чтобы превратить эту железную мечту в живой кошмар для наших врагов.

Карета генерал-губернатора уже стояла у парадного крыльца на Английской набережной, нервно перебирая копытами по мерзлому камню, когда Захар поднялся по широкой мраморной лестнице.

В просторном вестибюле царила полная неразбериха. Двое адъютантов на лету застегивали на графе Суходольском парадную андреевскую ленту, денщик полировал бархоткой серебряные шпоры, а сам Валериен Платонович, красный от волнения и собственной важности, судорожно проверял запечатанную сургучом папку с докладом.

— Захарушка! Голубчик! — генерал бросился навстречу гостю, едва не сбив с ног дежурного поручика. — Ты уж прости старика, бога ради прости! Только собрался с тобой посидеть, кофейку испить, а тут фельдъегерь из Зимнего! Государь вызывает сию минуту, лично, с глазу на глаз в малый кабинет! Дело первостепенное, по нашим кавказским делам и пограничным округам!

— Царская воля — закон для подданных, Валериен Платонович, — с мягким поклоном ответил княжич, передавая шинель подоспевшему швейцару. — Ступайте спокойно, долг службы превыше светских бесед.

— Вот за что тебя люблю, за рассудительность! — граф с чувством потряс руку юноши. — Еленушка моя с визитом у тетушки в Царском Селе до полуночи, так что дом весь твой. А в малой гостиной тебя Верочка ждет! Я ей строго-настрого наказал: напоить, обогреть, занять музыкой и пылинки с героя сдувать! Верочка у меня умница, институтка примерная, скучать не даст. А я как управлюсь у государя — пулей назад!

Суходольский нахлобучил генеральскую треуголку с плюмажем и, звеня саблей, вихрем выкатился на морозный воздух.

В малой диванной гостиной было тепло и тихо. Сквозь полузадернутые кремовые шторы лился мягкий закатный свет, отражаясь в полированном боку черного концертного рояля фабрики «Беккер».

Вера Суходольская поднялась навстречу гостю, сложив тонкие пальцы на пышном подоле платья из нежно-персикового батиста. В шестнадцать лет генеральская дочка была свежа, как бутон чайной розы: высокая, тоненькая, с густой русой косой, перехваченной бархатной лентой, и огромными серыми глазами, в которых плескался неподдельный восторг. Девушка явно провела у зеркала не один час, готовясь к этому приему.

— Князь… Захар Натанович, — Верочка присела в безукоризненном институцком реверансе, но тут же вскинула взгляд, и на щеках ее вспыхнул легкий маковый румянец. — Папенька так спешил, право, даже неловко. Прошу вас, присаживайтесь к столику. Я сама распорядилась подать кофе, как вы любите, по-восточному.

— В обществе столь прелестной хозяйки любые извинения излишни, Вера Валериевна, — Захар легко коснулся губами ее прохладных пальчиков, уловив тонкий запах цветущей сирени и молодой, горячей крови.

Юноша опустился в глубокое кресло, наблюдая за тем, как девушка хлопочет над серебряным подносом. Верочка двигалась плавно, но с трогательной торопливостью, боясь упустить малейшее желание гостя.

Она лично разлила по крошечным фарфоровым чашкам темный, дымящийся мокко, пахнущий кардамоном и жженым сахаром, а затем щедро плеснула из пузатого сливочника густых, почти желтых сливок.

— Папенька только о вас и говорит последние дни, — заговорила она, подавая чашку и присаживаясь напротив на низкую банкетку. Ее глаза сияли, а взгляд то и дело задерживался на широких плечах князя. — Все газеты исписаны вашим подвигом на Ладоге. Расскажите, Захар Натанович… вам правда не было страшно, когда кругом рушились скалы и летел этот ужасный чужой свинец?

— На войне, Верочка, бояться некогда, там голова занята расчетом, — улыбнулся Захар, пригубив крепкий настой. Сливки смягчали горечь зерен, оставляя на языке бархатное тепло. — Страх приходит потом, в тишине. А вот встретить в суровом Петербурге столь нежное участие — куда большее испытание для мужского сердца.

Девушка смутилась, потупив взор в чашку, но в уголках ее алых губ дрогнула счастливая улыбка:

— Вы шутите надо мной… Я ведь обычная барышня. Даже французские романы читаю тайком от маменьки. Зато папенька заставляет меня каждый день упражняться за инструментом. Говорит, благородная девица обязана владеть пальцами лучше полкового барабанщика.

— Так явите же милость, разочаруйте столичную скуку, — Захар отставил чашку и выразительно взглянул на открытую крышку рояля. — Служба и чертежи утомили слух. Подарите мне немного музыки.

Верочка просияла. Она легко вспорхнула с банкетки, подошла к инструменту и опустилась на круглый вертящийся табурет.

Пальцы девушки легко побежали по клавишам из слоновой кости, извлекая прозрачный, капельный перебор старинной французской мелодии Сен-Санса. Мелодия была щемящей, плавной, похожей на весенний ручей. Вера чуть запрокинула голову, прикрыла глаза и запела — чистым, чистым грудным сопрано, выговаривая французские гласные с той певучей истомой, которая выдавала скрытую чувственность:

«Mon cœur s'ouvre à ta voix,

Comme s'ouvrent les fleurs…»

«Мое сердце открывается твоему голосу, как раскрываются цветы навстречу заре…»

Захар неслышно поднялся с кресла и подошел к роялю сзади.

Его тяжелый, немигающий взгляд скользнул по обнаженным плечам девушки, по тонкой белой шее, где билась быстрая, испуганная жилка, и по шелковым локонам, выбившимся из ленты. Древнее пламя в груди князя отозвалось на эту невинную песнь жадным, хищным рыком. Верочка была хороша той чистой весенней прелестью, какую особенно сладко ломать, подчиняя собственной темной воле.

Княжич положил ладонь на лакированное дерево инструмента прямо над ее пальцами, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

Пение оборвалось на высокой ноте.

Пальцы Веры соскользнули с клавиш, издав глухой, сдавленный аккорд. Девушка замерла, боясь шелохнуться, чувствуя за спиной присутствие горячего, опасного зверя.

— У вас дивный голос, Верочка, — прошептал Захар на чистейшем парижском наречии, спускаясь губами к ее мочке уха. — Но в вашей песне слишком много робости. Цветы раскрываются не от скромности. Они раскрываются от нестерпимой жажды солнца.

— Захар… Натанович… — выдохнула она, слабо пытаясь повернуться, но его сильная рука уже легла ей на талию, властно поднимая с табурета.

Ее глаза расширились от накатившего ужаса и безумного восторга.

Князь не стал тратить время на пустые уговоры: он развернул девушку к себе, прижал спиной к черному лаку рояля и накрыл ее рот тяжелым, глубоким поцелуем. Верочка судорожно ахнула, попыталась упереться ладошками в его грудь, но стоило губам Захара сомкнуться на ее губах, как вся ее девичья воля обратилась в пепел.

Инфернальный ток, скользнувший в ее кровь, вышиб из головы институцкие правила, страх перед вернувшимся отцом и набожные маменькины поучения. Ее рот раскрылся навстречу его напору, пальцы судорожно вцепились в лацканы княжеского сюртука, а тело задрожало мелкой, горячей дрожью.

Подхватив девушку на руки, Захар шагнул к широкому бархатному дивану в глубине алькова, скрытому за тяжелыми драпировками.

Опустив обмякшую генеральскую дочку на мягкие подушки, князь склонился над