Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

— А вы вспомните, Валериен Платонович, о чем мы за утренним чаем толковали, — негромко заговорил Захар, устраиваясь напротив старика с непринужденным изяществом. — Пустота не терпит покоя. Если в девичий ум не вложить ясную и благородную мысль, туда непременно проберется сорняк. Нынче в Петербурге кто владеет женскими сердцами? Разночинцы с сальными кудрями да польские эмигранты, марающие бумагу ядовитыми виршами о свободе. Благородные девицы сидят по спальням, томятся от безделья и глотают эту отраву целыми томами, принимая кабацкую тоску за высшую поэзию.

Суходольский сердито крякнул, стукнув массивной ладонью по подлокотнику:

— Вот и я толкую! В гимназиях распустили, гувернантки из Парижа сами через одну смутьянки! Запретить бы к чертям все эти журналы, да ведь цензура за каждым углом не уследит.

— Запретами вы лишь подогреете любопытство, — юноша плавно покачал хрустальную чашу, любуясь игрой пузырьков. — Девчонка ведь существо упрямое: чем строже папенька хмурит брови, тем слаще кажется запретная книжка под подушкой. Здесь действовать надо не жандармским штыком, а бархатной перчаткой. Перехватить инициативу, пока наши враги не перековали дочерей первых фамилий в бунтовщиц.

Генерал с любопытством прищурился сквозь дым гаванской сигары:

— И что ты предлагаешь? Выпороть издателей на Конной площади?

— Куда изящнее, граф. Создать собственную крепость для девичьих умов. Закрытое литературное общество под вашим личным, губернаторским патронажем. Назовем его, скажем, «Кружком святой Екатерины» или «Собранием изящной словесности для благородных девиц».

Суходольский замер с сигарой у рта, ошарашенно моргая:

— Литературный клуб?.. Для барышень? Да меня в Английском собрании сенаторы на смех подымут! Скажут, Суходольский на старости лет в модистки записался, кисейным барышням рифмы подбирает!

— На смех подымут тех, кто упустит своих дочерей в лапы революционеров, — отрезал Захар, и в голосе князя прорезалась такая веская убедительность, что старый служака невольно подобрался. — Поглядите шире, Валериен Платонович. Кто составит этот круг? Дочь Вяземского, племянницы шефа жандармов, княжны Долгоруковы, ваша Верочка. Цвет столичного дворянства. Приглашать только по именным билетам, подписанным лично вашей рукой. Никаких чужаков, никакой грязи с улицы. Покровительство обществу окажет сама великая княгиня, если вы преподнесете это государю как оплот благочестия и верности престолу.

Генерал медленно выпустил струю дыма, вчитываясь в лицо юноши:

— Хм… Звучит вроде чинно. Но бабы ведь соберутся — сплетни начнутся, зависть, шляпки новые обсуждать станут. Какая там словесность?

— А для того, чтобы клуб не превратился в базар, у него должен быть твердый пригляд, — Захар тонко, почти неуловимо улыбнулся, наклоняясь чуть ближе к собеседнику. — Я готов взять на себя обязанности непременного секретаря и попечителя. В свободные от чертежей и армейских заказов часы стану наведываться на их собрания. Буду самолично отбирать рукописи, разбирать античных классиков, толковать о долге перед короной и прививать барышням вкус к истинно державной поэзии. Уж поверьте, моему слову они поверят охотнее, чем унылым нотациям классных дам.

Суходольский опешил, смерив молодого Ингрийского изумленным взором:

— Ты?.. Князь, у тебя же на носу завод, адмиралтейские турбины, великий князь со своими тягачами! Тебе-то какая корысть возиться с этим цветником?

— Семья и государство стоят на одном фундаменте, дорогой граф, — Захар не моргнул и глазом, выдавая дьявольскую ложь за чистейшее государственное радение. — Завтра эти девочки выйдут замуж за гвардейских полковников, губернаторов и министров. Кем они станут? Капризными куклами, пилящими мужей за нехватку денег на парижские платья, или верными союзницами престола, способными направить супруга на верный путь? Если мы воспитаем их в правильном духе сегодня, завтра мы получим железный тыл во всех гостиных Петербурга. Да и Верочка ваша будет под моим надежным присмотром. Никаких дурных мыслей, только чистая польза и благородное общество.

Перед глазами старого генерала медленно разворачивалась картина столь благопристойная и величественная, что сомнения растаяли без остатка.

Верочка при деле, под крылом безупречного героя нации. Сам он, Суходольский — просветитель, мудрый охранитель устоев, заслуживший милостивый кивок государыни императрицы. А главное — никаких бунтовщических стишков и крамолы в собственном доме.

— А ведь чертовски ловко придумано, — граф довольно крякнул, потирая руки. — Ай да Захар! Ну голова! Настоящий государственный муж во всем видит порядок! Быть по сему! Завтра же велю канцелярии составить устав общества. Отдадим под это дело белую залу в бельэтаже Дворянского собрания, чай с вареньем выпишем из лучших кондитерских. А ты уж, голубчик, держи этих сорок в ежовых рукавицах. Ежели кто из них начнет вольности строчить — сразу пресекай на корню!

— Будьте покойны, Валериен Платонович, — княжич поднял свой бокал, приветствуя решение хозяина. — Мой пригляд будет бдительным и строгим. Ни единое девичье сердце не останется без должного внимания.

Они выпили до дна.

Генерал откинулся на подушки, блаженно щурясь от сознания собственной мудрости, а Захар повернулся к окну, за которым мерцали фонари Английской набережной.

Мысли древнего владыки бездны кружили вокруг открывшейся бездны возможностей.

Генерал наивно полагал, будто учреждает благочестивый пансион для чтения псалмов. На деле же под крышей Дворянского собрания рождался идеальный инструмент тотального контроля.

Собрать в одной зале самых знатных, богатых и впечатлительных девиц столицы, отрезать их от внешнего мира ореолом исключительности, а затем медленно, с наслаждением лепить из них послушное войско. Через девичьи откровения на «литературных вечерах» князь будет знать каждую тайну их отцов: какие взятки берут сенаторы, какие полки готовят к смотрам генералы, куда вкладывают миллионы богатейшие помещики. А взамен прелестницы получат обожаемого кумира, тонкого наставника и тайного повелителя, перед которым в полумраке библиотек откроются не только литературные тетради, но и самые темные, неосознанные желания благородной плоти.

Захар негромко попрощался с разомлевшим от вина графом, надел соболью шинель и спустился к саням.

Морозный невский ветер приятно остудил разгоряченное лицо. Ерофей тронул вожжи, и вороные рысаки резво понесли сани по искрящемуся снегу в сторону Миллионной улицы. Впереди князя ждали великие труды: утром предстояло плавить броню для имперских тягачей, а к вечеру — писать устав для ловли самых прекрасных душ северной столицы. Жизнь в человеческом мире определенно стоила потраченных сил.

Метель над Фонтанкой разыгралась не на шутку, превращая столичные набережные в белое кипящее месиво.

Ветер дул с залива, наотмашь хлеща ледяной крупой по фонарным стеклам, в которых сиротливо чадили газовые фитили. Уличные сторожа и редкие городовые попрятались в деревянные будки, кутаясь в овчинные тулупы, так что между Семеновским и Обуховским мостами не встретилось ни одной живой души.

Орловские рысаки шли крупной рысью, фыркая и роняя пену на сугробы, пока сани резали свежий наст. Захар дремал на кожаном сиденье, заложив ладони в карманы шинели и позволяя дремоте мягко убаюкивать