Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

в своих пыльных пантеонах, пане Тадеуш, — Захар подошел вплотную, возвышаясь над поверженным врагом. — А этот мир принадлежит тем, кто строит заводы, правит королями и держит огонь в узде. Вы хотели пошуметь в газетах? Вы хотели пролить кровь ради призрака старой короны? Какая бессмысленная, мелкая трата человеческого мяса.

Князь медленно протянул руку и коснулся пальцем лба старого мага.

— Вы даже пепла на этой земле не стоите.

Белая, ослепительная вспышка инфернальной плазмы вырвалась из кончика пальца Захара тонкой иглой.

Она не породила взрыва и не опалила сугробы вокруг. Пламя текло направленно, жадно выжигая саму суть материи, стирая атомы, мысли, память и плоть старого шляхтича до абсолютного нуля. Через мгновение на месте главаря осталась лишь горсть тончайшей пыли, смешанной с хлопьями падающего снега.

Янтарный жезл выпал из небытия, но Захар наступил на него каблуком сапога, обратив артефакт в мелкую крошку.

Затем княжич глубоко вдохнул морозный воздух, возвращая человеческий морок на место. Золото в глазах погасло, уступив место привычной спокойной синеве балтийского льда, плечи расправились, а на лице вновь заиграла светская холодная невозмутимость.

Кругом бушевала метель.

Бешеный порыв балтийского ветра налетел со стороны залива, подхватил горсти серого праха с брусчатки и развеял их над ледяным панцирем Фонтанки. Ни капли крови, ни клочка одежды, ни единого обломка сабли не осталось на месте бойни. Лишь чистый, девственный снег ровным полотном укрывал набережную, надежно хороня тайну несостоявшегося покушения.

Захар подошел к саням, смахнул рукавом перчатки снежинки с плеча спящего Ерофея и слегка щелкнул кучера по носу.

Бородач вздрогнул, захлопал глазами, судорожно втянул носом воздух и схватился за вожжи:

— Господи помилуй! Ваше сиятельство… бесы попутали, право слово, закемарил на минутку от такой проклятой стужи! Кони-то стоят, снегу намело…

— Ничего, Ерофей, — князь легко скользнул под медвежью полость, достал серебряный портсигар и чиркнул спичкой, прикуривая пахитоску. — Метель нынче злая, любого сморит. Трогай потихоньку. Полночь близко, а Карл Маврикиевич наверняка уже остудил бокалы.

— Слушаюсь, барин! Но-о, милые, пошли родимые! — гаркнул кучер, взмахнув кнутом.

Рысаки дружно налегли на постромки, полозья мягко взрезали сугроб, и сани покатили сквозь круговерть метели в сторону Миллионной улицы, оставляя позади лишь пустую, безмолвную набережную, где только что бесследно сгинула очередная горстка смертных глупцов.

Глава 20

Метель к ночи выдохлась так же внезапно, как и началась, оставив после себя пронзительную, стеклянную тишину.

Ветры сдули тяжелые тучи в сторону Ладоги, и над онемевшим Петербургом распахнулся бездонный купол северного неба. Звезды висели над крышами колючими кристаллами, а полная, налившаяся холодным серебром луна заливала набережные ровным призрачным светом, выбеливая гранитные парапеты и застывший невский лед.

На широкой каменной террасе верхнего яруса дворца Ингрийских мороз пощипывал кожу, но Захару этот холод был нипочем.

Хозяин особняка стоял у балюстрады, опершись локтями на вымороженные перила, одетый лишь в расстегнутую шелковую рубаху и тонкие шерстяные панталоны. В правой руке покачивалась граненая бутылка крепкого заморского бурбона из далекого Кентукки — напитка грубого, темного, пахнущего жженым дубом, патокой и дымом кукурузных коптилен. Захар сделал неторопливый глоток прямо из горлышка, ощущая, как терпкая жидкость обжигает горло сухим древесным жаром.

Внизу спала столица. Редкие огоньки сторожевых будок на том берегу казались искрами от затухающего костра, а шпиль Петропавловской крепости тонкой иглой протыкал лунный диск.

Шорох за спиной раздался у самой стеклянной двери зимнего сада.

Шаги были мягкими, крадущимися, будто крупная кошка выслеживала зазевавшуюся птицу на карнизе. Лидия Вяземская явно надеялась застать любовника врасплох: босые ступни девушки бесшумно скользили по пушистому ковру, а на плечи была накинута лишь длинная соболья шубка, из-под которой при каждом шаге мелькали голые колени.

Княжна уже занесла руки, собираясь со смехом закрыть княжичу глаза ладонями, но расчет оказался наивен.

Захар развернулся в одно слитное движение, перехватил девичьи запястья и мягко, но неотвратимо дернул красавицу на себя.

Лидия испуганно ойкнула, потеряла равновесие и всем телом впечаталась в его крепкую грудь. Бутылка бурбона каким-то чудом осталась цела в левой руке князя, пока правая властно сомкнулась на талии незваной гостьи, намертво фиксируя ее в кольце сильных рук.

— Опять охотничьи повадки, Лидочка? — негромко произнес юноша, и в его голосе прозвучала редкая, усталая мягкость. — Когда-нибудь вы так подкрадетесь к часовому, и вам прострелят подол шубы.

— Вы бессердечный сухарь, Ингрийский, — выдохнула княжна, запрокидывая голову и часто дыша ему в подбородок. — Я мерзну в ваших коридорах, ищу хоть каплю ласки, а меня встречают армейскими захватами.

Договорить ей не удалось.

Захар наклонился и накрыл ее губы долгим, глубоким поцелуем. В нем не было привычной звериной похоти или жажды немедленно сорвать мех и бросить девушку на каменные плиты террасы. Поцелуй вышел тягучим, горячим от выпитого бурбона, с терпким привкусом кукурузной карамели и легкой горечью зимнего воздуха. Юноша целовал ее жадно, властно сминая податливые губы, и Лидия мгновенно обмякла, обвив его шею руками и тихо простонав в поцелуй. Ее пальцы запутались в смоляных кудрях князя, смывая остатки притворной обиды.

Оторвавшись от ее губ, Захар не стал расстегивать крючки ее шубки.

Подхватив с широкого плетеного дивана тяжелый шерстяной плед на медвежьем подбое, князь усадил Лидию к себе на колени, прижал ее спиной к своей груди и укутал обоих с головой от ночного ветра. Девушка послушно подобрала босые ноги, пряча озябшие пальцы под теплой тканью, и положила голову ему на плечо, уставившись в россыпь звезд над Невой.

Они сидели молча.

Лидия быстро уловила странное, непривычное настроение князя: обычно насмешливый и ненасытный любовник сейчас казался отстраненным, словно его дух блуждал за тысячи верст от этого особняка. Она не лезла с расспросами, наслаждаясь теплом его тела, мерным биением сердца под тонким шелком сорочки и редкими глотками терпкого пойла, которым Захар делился с ней прямо из горлышка. Девушка думала о своем — о завтрашнем визите к модистке, о сплетнях вокруг царского театра и о том, как сладко и страшно любить человека, рядом с которым весь остальной свет кажется блеклой декорацией.

Мысли же самого Захарии были далеки от женских грез.

Нападение на Фонтанке не выходило из головы. Горстка праха, развеянная метелью над рекой, была ничтожна сама по себе, но за спиной погибших шляхтичей маячила куда более серьезная угроза.

Варшава тлела.

Опытный взгляд древнего стратега безошибочно различал предвестники крупной бури. Польские боевые ложи копили силы не первый год, опираясь на тайные субсидии британских банкиров и щедрые посулы французской эмиграции. Те пятеро, что пытались устроить засаду на