Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

сеча — он первым делом о шинель споткнется. Мужчину красит не умение пускать цветной дым, а вес его слова и крепость хватки. Впрочем, вам ли не знать разницу между жеребцом для парада и зверем для настоящей охоты?

Великая княжна зарделась, но подбородка не опустила:

— Намекаете, что дворцовые кавалеры ни на что не годны?

— Я намекаю на то, что вы умираете от голода посреди ломящегося стола, — хмыкнул князь, наклоняясь к самому ее уху, так что его дыхание обожгло нежную мочку с сапфировой сережкой. — Они ведь все вокруг вас на цыпочках ходят. Боятся дохнуть лишний раз, боятся подол примять, слюни пускают на ваш титул, а ночами подушки кусают от бессилия. Вам же хочется, чтобы вас не на божницу ставили, а прижали к теплой стенке в темном алькове так, чтоб дыхание перехватило и шпильки из прически по полу покатились.

Мария резко остановилась под сенью раскидистого померанца.

Грудь царевны под тонким вишневым шелком ходила ходуном, а щеки пылали густым румянцем. Ни один мужчина в империи не смел бросать ей в лицо столь бесстыдные, голые истины. Это было на грани скандала, на грани государственной измены, но именно эта дикая, первобытная дерзость заставляла кровь девушки закипать в жилах шальным восторгом.

— Вы переходите всякие границы, Захар, — выдохнула она, глядя ему прямо в зрачки расширенными, потемневшими глазами. — За такие речи папенька может сослать вас на рудники без суда и следствия.

— Ваш папенька спит и видит, как пристроить мои самоходы на границу, так что рудники пока подождут, — Захар не отстранился, напротив, сделал шаг вперед, почти вжимаясь грудью в ее корсет и накрывая ее ладонь на трости своей широкой горячей рукой. — Да и вы, Мария, побежите жаловаться государю в последнюю очередь. Разве не вы вчера читали в спальне тайные тетрадки господина Баркова, пока фрейлины сопели за ширмой?

Царевна судорожно ахнула, вспыхнув до корней волос:

— Откуда… откуда вы знаете?! Вы подглядывали?!

— Зачем подглядывать, когда у вас на лице все написано, — усмехнулся юноша, и его палец едва заметно, словно невзначай, огладил нежную кожу ее запястья у края перчатки. — Барков груб, но искренен. В нем нет этой столичной лживой меланхолии. А нынешние поэты… Тьфу. Возьмите хоть Фета с его «шепотом и робким дыханьем». Вздохи, слезы, сонный ручей… Тряпичная поэзия для тех, кто разучился любить телом. Настоящая страсть — она звенит натянутой струной, сминает простыни и требует жара, а не слезливых соплей под луной.

Мария закусила губу, чувствуя, как от его пальцев по руке разливается вязкая, дурманящая истома. Вся ее царская спесь таяла под этим тяжелым янтарным взглядом:

— А вы, стало быть, знаток истинного жара, князь? Или только языком горазды рифмы разбирать?

— Проверить хотите? — Захар склонил голову, и в голосе его прозвучала такая опасная, порочная насмешка, что у княжны задрожали колени. — Можем свернуть вон за ту мраморную колоннаду. Там как раз запертая дверь в запасники древностей. Покажу вам пару приемов, которые ни один французский кутюрье в свои романы не вставит. Заодно выясним, насколько прочен ваш цейлонский сапфир на разрыв.

— Мерзавец… — прошептала Мария, но в ее голосе звенело не негодование, а бешеная, пульсирующая жажда шагнуть в эту бездну. Ее пальцы судорожно вцепились в его рукав. — Наглый, бессовестный демон…

Шагнуть за колонну им не дали.

Тяжелый звон палаша о гранитный бордюр разорвал дурман в клочья.

Полковник Остен-Сакен, побагровевший до цвета спелого бурака, вырос за их спинами подобно чугунной тумбе. Следом, держа руки на эфесах и тяжело сопя от ярости, подоспели Долгоруков с Шуваловым. Офицеры личного конвоя переглядывались, явно не понимая, как реагировать на происходящее святотатство: дворянин держал великую княжну за руку почти вплотную, а та глядела на него глазами захмелевшей вакханки.

— Ваше императорское высочество! — гаркнул полковник голосом, каким командуют атаку на батарею. — Государь император изволил потребовать вас в белую гостиную! Немедленно! Карета ожидает у подъезда!

Мария вздрогнула, морок спал, но вместо испуга лицо царевны перекосила холодная самодержавная ярость. Она медленно отняла руку от ладони Захара, обернулась к полковнику и процедила сквозь зубы с такой ядовитой сухостью, что бравый кавалергард невольно вытянулся во фрунт:

— Вы забываетесь, граф. Еще один такой окрик в моем присутствии — и вы до конца службы будете командовать инвалидной командой в Шлиссельбурге.

Она вновь повернулась к князю.

На щеках девушки еще горел запретный румянец, но губы уже сложились в надменную, многообещающую улыбку. Великая княжна протянула ему руку тыльной стороной вверх, требуя положенного этикетом поцелуя.

Захар склонился. Губы князя коснулись тонкой замши, но кончик его горячего языка на долю секунды мазнул по голой полоске кожи у разреза перчатки, оставив влажный, обжигающий след. Мария едва слышно выдохнула сквозь зубы, сжав веер так, что затрещали павлиньи перья.

— До пятницы, князь Ингрийский, — громко, для всей оцепеневшей оранжереи произнесла она. — На балу в Аничковом мы продолжим наш литературный диспут. И позаботьтесь о том, чтобы ваш пыл не остыл до первого кадриля.

— Мой огонь не гаснет от сквозняков, ваше высочество, — Захар выпрямился, небрежно коснувшись пальцами полей цилиндра.

Царевна круто развернулась и пошла к выходу, взметнув подол вишневого платья. Свита жеребцов и гвардейцев ринулась следом, одаривая молодого князя испепеляющими взглядами, сулившими скорую расправу на клинках.

Захар лишь усмехнулся им в спины, оперся о трость и не спеша зашагал к выходу на Миллионную.

Смертная девчонка с венценосной фамилией была на крючке, приманка проглочена до самых жабр, а впереди маячил пятничный бал, обещавший стать великолепной площадкой для новых, еще более дерзких инфернальных шалостей.

Глава 21

В третьем часу пополуночи мороз на Выборгской стороне сделался особенно колючим, пробираясь даже сквозь полуметровые кирпичные стены старого ангара.

Внутри же стояла душная, почти интимная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием углей в железной печурке да тяжелым дыханием троих людей, замерших посреди расчищенной площадки. Запах машинного масла, свежего лака и нагретого чугуна здесь смешивался с горьким ароматом крепчайшего табака, который Карл Федорович смолил одну папиросу за другой, пачкая гильзы сажей с дрожащих пальцев.

Посреди цеха, накрытая тремя сшитыми брезентовыми полотнищами, дремала массивная низкая туша.

— Ну, чего мнемся, Карл Федорович? — хрипло нарушил молчание Прохор, отирая лоб засаленным рукавом холщовой рубахи. — Чай, не покойника отпеваем, а живую душу на белый свет являем. Давай, дергай шнуры, пока у меня руки от нетерпежа не отсохли.

Дризен нервно дернул щекой, бросил окурок в ящик с песком и ухватился за пеньковую завязку:

— Погоди ты, Прохор Ильич. Тут благоговение