Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

— Я… князь… у меня нет стихов…

— Стихи вам не нужны, Верочка, — Захар не спеша поднялся со своего кресла.

Его шаги по мягкому ковру были неслышны. Он обошел стол и остановился прямо за спиной губернаторской дочки. Сильные мужские руки опустились на ее хрупкие плечи, едва ощутимо сжав ткань лазурного платья.

По залу пронесся тихий вздох полутора десятков девичьих глоток.

Вера замерла, боясь шелохнуться, чувствуя, как через ладони юноши в ее тело вливается знакомый, раскаленный ток. Ее разум затуманился окончательно:

— Папенька… — прерывающимся шепотом вымолвила она, едва ворочая пересохшим языком, — папенька третьего дня получил секретный пакет из Варшавы… от наместника… Граф Берг пишет, что восстание начнется в ночь на католическую Пасху… Оружие уже завезено в монастыри августинцев… Папенька спрятал карту схронов в третьем ящике бюро под бюстом Суворова…

— Умница, — прошептал Захар ей на самое ухо, коснувшись губами мочки, отчего Верочка сдавленно вскрикнула и судорожно сжала бедра под пышными юбками, содрогаясь от накатившей тайной судороги наслаждения. — Прилежная ученица. Достойная дочь своего Отечества.

Князь выпрямился, окинув затуманенную, тяжело дышащую аудиторию царственным взглядом истинного владыки.

Сети были сплетены безукоризненно.

За два часа невинного литературного чтения он получил полные расклады по трем ключевым министерствам империи, узнал точную дату польского мятежа и координаты оружейных складов, а заодно превратил полтора десятка дочерей высшей знати в своих слепых, преданных рабынь, готовых по первому знаку выдать любые тайны отцовских кабинетов.

Захар неторопливо захлопнул тетрадь и убрал серебряный карандаш в карман жилета:

— На сегодня урок окончен, сударыни. Ваши мысли чисты, а слог обретает должную глубину. В следующую пятницу мы разберем трагедию Софокла о слепой судьбе и возмездии.

Он отвесил барышням легкий, безупречный поклон и не спеша направился к выходу.

За его спиной девушки еще долго сидели в оцепенении, боясь нарушить тишину, жадно ловя воздух раскрытыми ртами и глядя вслед своему палачу и повелителю глазами, полными слепого, немого обожания. Инфернальный паук расставил паутину в самом сердце столицы, и ни одна нить в этой паутине больше не могла дрогнуть без его соизволения.

Глава 22

Парадная анфилада Аничкова дворца в этот вечер захлебывалась в слепящем великолепии.

Тысячи восковых свечей в хрустальных люстрах отражались в бескрайних шпалерах венецианских зеркал, дробясь на миллионы золотых брызг на начищенном паркете розового дерева. Воздух Белоколонного зала, густой и горячий от дыхания сотен людей, благоухал пудрой, амброй, терпким ароматом срезанных голландских тубероз и холодным хрустальным звоном бокалов с вдовьим шампанским. Здесь собрался весь свет империи: сановники в расшитых золотом сенаторских мундирах, увешанные звездами и лентами, дамы в необъятных кринолинах из лионского бархата и тяжелой парчи, сверкавшие фамильными бриллиантами, и гвардейская молодежь, звенящая шпорами на каждом шагу.

Когда церемониймейстер трижды ударил о паркет увитым серебряной лентой жезлом с золотым двуглавым орлом, гул голосов у входа внезапно осел, сменившись шуршанием шелка и десятками удивленных вздохов.

— Флигель-адъютант Его Императорского Величества, светлейший князь Захар Натанович Ингрийский! — звучно, на всю залу провозгласил герольд.

На широкую верхнюю площадку парадной лестницы ступил тот, кого половина Петербурга еще месяц назад числила чахоточным юродивым, а вторая половина уже неделю величала ладожским спасителем престола.

Мундир на молодом князе был не просто сшит по уставу — он казался продолжением его хищного, безупречно сложенного тела. Творение старого Штерна из тончайшего сукна глубокого полночного отлива облегало широкие плечи и гибкий стан без единой лишней складки. Серебряный аксельбант свитского офицера тяжелыми витыми петлями спадал на грудь, серебряные эполеты с густой матовой бахромой подчеркивали разворот ключиц, а на белоснежном стоячем воротнике играло серебряное шитье особой капитульной работы. На левой стороне мундира, чуть ниже сердца, тускло и веско поблескивал белый эмалевый крест ордена Святого Георгия четвертой степени — награда редкая для семнадцатилетнего юнца, полученная за кровь и спасенную жизнь царского брата.

Захар не спеша спустился на две ступени, и в его янтарных глазах отразился весь этот блистательный серпентарий.

Княжич ступал мягко, почти неслышно, небрежно придерживая левой ладонью в тонкой лайковой перчатке эфес наградной офицерской шпаги с золотым темляком. В его повадке не было ни капли юношеской суетливости или благоговейного испуга перед высшим светом; в нем сквозила та невыносимая, ленивая самоуверенность венценосного зверя, перед которым любая толпа инстинктивно расступается.

По залу, подобно сухому осеннему ветру, прокатился шквал шепотков:

— Ингрийский… Боже мой, да он ли это? Поглядите на осанку!

— А аксельбант-то, аксельбант! Сам государь пожаловал после доклада великого князя…

— Говорят, пруссаков на Ладоге чуть ли не голыми руками рвал…

— Фи, душенька, какой дикарь. Наверняка от него мазутом разит, он ведь с утра до ночи в выборгских слесарных сараях с мужиками братается…

Чуть поодаль, у беломраморной колонны, вокруг которой кучковались офицеры Кавалергардского и Конногвардейского полков, атмосфера сгустилась до ядовитого холода.

В центре этой группы стоял князь Владимир Долгоруков. На гусаре горел расшитый золотом доломан, за плечом висел алый ментик, отороченный черным бобром, а холеные пальцы нервно крутили эфес сабли. Рядом скрипел начищенными ботфортами граф Шувалов, а чуть позади хмурился рослый кавалергард барон Корф. Вся их компания чувствовала себя глубоко уязвленной после недавнего позора в оранжерее Эрмитажа, когда безродный, по их меркам, выскочка увел великую княжну прямо у них из-под носа.

— Глядите-ка, господа, наш кователь самоваров соизволил сменить холщовый фартук на свитский мундир, — громко, с расчетом на стоящих рядом фрейлин, процедил Долгоруков, кривя тонкие губы в ядовитой усмешке. — Какая метаморфоза! Того и гляди, из карманов вместо батистового платка гаечные ключи посыплются.

Офицеры негромко, одобрительно хмыкнули, но Захар уже шел прямо к их кругу.

Шел не с угрозой, а с тем безмятежным, светским любопытством, с каким натуралист подходит к банке с редкими пресмыкающимися. Толпа гостей инстинктивно расступилась, образуя свободный полукруг: в воздухе явственно запахло скандалом, а столичная знать превыше всего ценила красивое кровопускание на гладком паркете.

— Князь Долгоруков, — Захар остановился в трех шагах, отвесив безукоризненный, едва заметный кивок головы, точно выверенный по канонам венского этикета. — Какая отрада видеть вас в добром здравии. До меня доходили слухи, будто вчерашняя сырость в Зимнем саду дурно сказалась на вашем расположении духа. Полагаю, ваш дивный внутренний огонь уже восстановил свое благородное горение?

Упоминание вчерашних «бенгальских огней» перед царевной хлестнуло Долгорукова больнее пощечины. Гусар вспыхнул, его темные глаза налились недобрым жаром, но вокруг стояли старые генералы и статс-дамы, и сорваться на откровенную брань означало погубить собственную карьеру при дворе.

— Благодарю за заботу, Захар Натанович, — с