Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

никакими светскими ужимками. Она взглянула на князя так, словно он только что сорвал с нее все одежды посреди площади, и в этом взгляде читалась не ненависть, а мольба о продолжении пытки.

Захар отвесил безукоризненный, ледяной поклон, запечатлев на протянутых кончиках ее пальцев формальный, но обжигающий поцелуй:

— Благодарю за танец, ваше императорское высочество. Ваш шаг безупречен.

Он выпрямился, и в этот же миг сквозь расступившуюся толпу к ним коршуном метнулся дежурный генерал-адъютант свиты Его Величества. Лицо пожилого служаки было серым от напряжения:

— Светлейший князь Ингрийский! Государь император приказал вам немедленно явиться в Малый кабинет. Сию минуту.

Захар неспешно оправил серебряные шнуры аксельбанта на мундире, бросил на прерывисто дышащую царевну долгий, насмешливый взгляд и слегка улыбнулся уголком губ:

— Государь не любит ждать. Честь имею, Мария.

Развернувшись на каблуках под завистливый и перепуганный шепот залы, князь не торопясь зашагал к парадной лестнице, ведущей в покои самодержца. Первый акт этой драмы был сыгран безукоризненно; теперь пришла пора ставить шах короне на ее собственной доске.

Глава 23

Шум бальной залы, звон бокалов и приглушенный гул сотен голосов мгновенно отсекла тяжелая дубовая дверь, обитая тисненой кордовской кожей.

Генерал-адъютант вел князя безмолвно, торопливо ступая по узким ковровым дорожкам служебных коридоров Аничкова дворца. Здесь уже не было слепящего блеска хрусталя: в полумраке стенных ниш негромко потрескивали масляные бра, а у каждого поворота застывали рослые чины дворцовой стражи с нарезными штуцерами у ноги.

Перед двустворчатой дверью Малого кабинета адъютант замер, коротко перевел дух и дважды стукнул костяшками пальцев о резное полотно.

— Входи, князь, — глухо донеслось изнутри.

Захар шагнул за порог, и створки за его спиной бесшумно сошлись.

В кабинете царил строгий, рабочий полумрак. Пахло трубочным голландским табаком, нагретой кожей фолиантов и свежей смолой березовых поленьев, неторопливо догоравших в камине белого каррарского мрамора. Посреди комнаты высился массивный письменный стол зеленого сукна, заваленный депешами с сургучными печатями, картами приграничных губерний и стопками докладов Третьего отделения.

Государь Александр Николаевич стоял у широкого окна, заложив руки за спину и глядя на темные воды Фонтанки. Император успел сбросить парадный мундир: на самодержце был простой темно-зеленый генеральский сюртук с расстегнутым воротом, открывавшим усталую шею.

Услышав шаги, царь медленно обернулся.

Взгляд серых глаз государя был тяжелым, цепким, привыкшим пробивать собеседников насквозь. Седина на висках Александра казалась пепельной в свете настольной лампы, а глубокие складки у переносицы выдавали человека, на чьих плечах лежала непосильная тяжесть унизительного Парижского мира и трещавшей по швам крестьянской реформы.

— Ну, здравствуй, Захар Натанович, — негромко произнес император, не предлагая гостю сесть и буравя юношу немигающим взором. — Долго же ты добирался до царских очей. А как добрался, так первым делом решил весь двор на уши поставить.

Захар замер в трех шагах от ковра, склонив голову в безупречном, выверенном поклоне:

— Здравия желаю вашему императорскому величеству. Повинен лишь в том, что откликнулся на высочайший призыв разделить танец.

— Откликнулся он, — царь с досадой дернул щекой и сделал два шага по кабинету, скрипнув мягкими сапогами. — Ты понимаешь, Ингрийский, что ты устроил на глазах у прусского посланника и доброй половины Правительствующего сената? Машка у меня девка с норовом, вся в покойную бабку пошла, но ты… Ты прижал великую княжну так, будто в цыганском таборе пляшешь! Принц Гогенлоэ побелел как полотно, граф Шувалов зубами скрипит, а старый Долгоруков в кулуарах уже третий стакан мадеры глушит, слушая, как ты его сынка при всем честном народе ярмарочным шутом выставил!

Александр остановился в полуаршине от Захара, пытаясь подавить юношу той непоколебимой монаршей аурой, перед которой трепетали фельдмаршалы.

Смертный правитель искренне рассчитывал увидеть в глазах семнадцатилетнего флигель-адъютанта привычное замешательство, страх опалы или торопливые юношеские оправдания. Однако янтарные зрачки князя оставались безмятежными, словно застывший балтийский лед, в глубине которого мерно дремала древняя, не знающая поклонов сила.

— Государь, — Захар поднял подбородок, глядя монарху прямо в переносицу спокойным, чуть насмешливым взором, — великая княжна Мария Александровна — дочь владыки одной шестой части суши. Вокруг нее вьются десятки надушенных щеглов, умеющих лишь целовать перчатки да рассыпать комплименты из французских романов. Если в час великих потрясений рядом с престолом окажутся одни лишь комнатные болонки вроде князя Долгорукова, империя останется без клыков. А что до пруссаков… Их посол должен помнить, что в Петербурге мужчины не просят позволения танцевать, а берут то, что причитается им по праву силы.

Александр Николаевич нахмурился, вглядываясь в черты юноши с новым, острым любопытством.

Царь ждал дерзости, но не ожидал услышать столь холодную, державную логику от безусого гвардейца. Император подошел к столу, вытащил из ящика длинную папиросу, чиркнул спичкой и выпустил струю сизого дыма в сторону камина:

— Клыки, говоришь? Складно поешь, Захар. Только от этих речей за версту пахнет бунтом. Михаил мне все уши прожужжал твоим ладожским подвигом. Краббе требует золота на твои турбины, Суходольский твердит, что ты мыслишь шире всего Комитета министров, а Черевин накануне прибежал с круглыми глазами и подписал аванс на двести тысяч за какие-то железные повозки. Откуда в тебе все это? Твой батюшка, Натан, полжизни в Сенате спал да взятки сукном брал, брат в гвардии только в карты резался, а ты за месяц умудрился подмять под себя флот, интендантов и половину великосветских гостиных. Чего ты добиваешься, князь? Власти? Денег? Или ты возомнил себя новым Меншиковым при слабом государе?

Воздух в кабинете на миг сгустился. Любой смертный сановник после таких слов упал бы на колени, моля о снисхождении.

Захар лишь едва заметно усмехнулся уголком рта, перехватил трость удобнее и, не дожидаясь монаршего приглашения, подошел к огромной карте Евразии, растянутой на стене между книжными шкафами.

— Деньги, государь, — это всего лишь бумажная труха, которой купцы тешат свое мелкое тщеславие, — заговорил княжич, и его голос наполнился низким, бархатным рокотом, мгновенно перехватившим инициативу в разговоре. — А власть… Власть не выпрашивают в приемных Зимнего дворца. Ей либо обладают по праву природы, либо довольствуются крохами с чужого стола. Давайте начистоту, Александр Николаевич. Вы призвали меня не ради того, чтобы отчитывать за вальс с Марией. Вы стоите на краю пропасти, и вам отчаянно нужен тот, кто способен перебросить через нее стальной мост.

Царь замер с папиросой у рта, пораженный столь неслыханной, ледяной прямотой.

— Продолжай, — глухо бросил монарх, прищурившись сквозь табачный дым.

Захар поднял трость и коснулся серебряным набалдашником черной гряды Кавказских гор на штабном полотне:

— Взгляните сюда, ваше величество. Парижский трактат лишил Россию права держать