Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

ледяной, подчеркнутой вежливостью отозвался гусар, расправляя плечи и выставляя вперед начищенный носок сапога. — Мое пламя всегда готово служить государю и отечеству. Чего, признаться, мы все с нетерпением ждем и от вас. А то в свете только и толков, что о ваших тайных опытах с безлошадными повозками. Право слово, князь, видеть отпрыска столь древнего рода, по локоть перепачканного в саже ради железных телег… есть в этом некая прискорбная цеховая приземленность. Не боитесь ли вы испачкать царские ковры угольной пылью, когда придет пора вести в полонезе особ императорской фамилии?

Шувалов за спиной Долгорукова самодовольно осклабился, а пара пожилых сенаторов неподалеку неодобрительно покачали седыми париками: упрек в «плебейском ремесле» в высшем петербургском обществе считался тяжелым, почти несмываемым клеймом.

Захар не дрогнул ни единым мускулом лица. Напротив, на губах юноши заиграла мягкая, снисходительная улыбка старшего, наблюдающего за неловкой шалостью неразумного дитяти.

Княжич неторопливо снял правую перчатку, открыв холеную, чистую ладонь с фамильным агатом, и слегка склонил голову набок:

— Полно вам тревожиться о коврах, Владимир Андреевич. Железо и порох — материя суровая, но на них, если мне не изменяет память истории, и держится величие нашей империи со времен Петра Алексеевича. А что до пыли… Знаете ли, я нахожу, что благородная гарь заводского горна, выковывающего броню для русской пехоты, оставляет на мундире куда менее постыдный след, нежели пудра от дамских папильоток, в которой иные кавалеры проводят лучшие годы своей безупречной полковой службы.

По залу пронесся тихий, придушенный смешок. Стоявший неподалеку генерал-губернатор Суходольский довольно крякнул в кулак, прикрывая усы.

Долгоруков побелел, судорожно сжав пальцы на темляке:

— Вы позволяете себе опасные намеки, Ингрийский! Кавалергарды и гусары проливали кровь за веру и царя, пока вы…

— Боже упаси меня умалять доблесть русской кавалерии, князь, — Захар мягко, но властно перебил соперника, повысив голос ровно настолько, чтобы каждое слово чеканилось в наступившей тишине с хрустальной отчетливостью. — Мы все свято чтим славные традиции конных атак. Однако согласитесь: времена неумолимо меняются. Нынче на поле брани одного умения красиво гарцевать на породистом жеребце и крутить усы перед маркитантками бывает прискорбно мало.

Захар сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и заглянул Долгорукову прямо в перекошенное лицо, вложив в голос бархатную, убийственную иронию:

— Ведь конь, Владимир Андреевич, как ни восхищайся его статьей, существо бесхитростное и пугливое. Он требует отборного овса, боится разрывов гранат и при первой же картечной встрече норовит сбросить своего блестящего седока прямо в придорожную грязь. А вот мои «железные телеги», о которых вы изволили столь поэтично отозваться, страха не ведают вовсе. Они не спотыкаются, не просят фуража и способны вытащить из болота осадную батарею вместе с прислугой, пока господа эстеты выбирают, какой стороной ментика повернуться к неприятелю. Впрочем… — князь окинул безупречный, надушенный доломан гусара насмешливым взглядом с ног до головы, — я вполне понимаю ваше искреннее недоверие к машинам. Металл ведь требует точного расчета и холодной мысли, а не ярмарочных фокусов со спичками. Куда безопаснее пускать огненных мотыльков в дамских будуарах. Там, по крайней мере, репутация страдает лишь от сквозняков.

В зале повисла секундная, онемевшая пауза.

А затем старая графиня Белосельская-Белозерская, державшая в страхе весь высший свет своими ядовитыми оценками, не выдержала и звучно, раскатисто расхохоталась за своим веером из страусовых перьев:

— Ах, браво! Каков слог! Спички и мотыльки! Володя, милый, вас положили на лопатки одним взмахом платка!

Смех, сначала робкий и сдавленный, мгновенно подхватили десятки голосов.

Заулыбались фрейлины, прыснули в перчатки молодые княжны, затряслись животы старых сенаторов, давно уставших от спеси долгоруковского клана. Даже офицеры-однополчане, стоявшие за спиной своего предводителя, отвели глаза в сторону, пряча неловкие усмешки в усах. Долгоруков стоял посреди этого взрыва светского веселья красный как кумач, с пылающими ушами, задыхаясь от бессильной, слепой ярости.

Оскорбление было нанесено виртуозно: ни единого бранного слова, ни малейшего нарушения приличий, ни единого повода бросить перчатку для дуэли — лишь чистейшая, ядовитая придворная ирония, выставившая первого бретера гвардии напыщенным салонным шутом перед всем Петербургом.

— Вы… вы еще пожалеете об этом, Ингрийский, — едва слышно, одними побелевшими губами прошипел гусар, отступая в тень колонны.

— Непременно, Владимир Андреевич, — Захар с легким поклоном вернул перчатку на руку, даже не глядя на побежденного врага. — Сразу после того, как вы научитесь зажигать огонь без помощи кремня и трута.

Оставив за спиной раздавленного противника и шепчущуюся толпу, княжич не спеша двинулся в глубь залы.

Дорога перед ним открывалась сама собой: дамы склоняли головы в кокетливых полупоклонах, генералы благосклонно кивали молодому Георгиевскому кавалеру, а Захар Натанович скользил сквозь этот блеск с холодной, победоносной усмешкой. Первый раунд светской баталии остался за ним, но главное действо вечера было еще впереди: в дальнем конце галереи, у золоченых дверей императорской ложи, уже шевельнулись тяжелые портьеры, возвещая о выходе царской семьи.

Торжественный полонез под громогласные фанфары лейб-гвардии Преображенского полка только что отгремел, оставив залу в гудящем, наэлектризованном ожидании.

По заведенному императорскому церемониалу первый вальс принадлежал венценосным особам. Церемониймейстер граф Борх уже выступил на середину зеркального паркета, намереваясь звучно огласить имя прусского принца цу Гогенлоэ, коему протоколом предписывалось вести в первой паре великую княжну Марию Александровну. Сам немецкий королевич в белоснежном кирасирском колете уже надул щеки и поправил золоченую перевязь, шагнув было к помосту, но тут случилось то, отчего в Белоколонной зале разом затихли две сотни светских разговоров.

Мария Александровна даже не взглянула в сторону пруссака.

Она стояла у подножия царской эстрады, ослепительная в своем вишневом шелке и тиаре с каплевидными сапфирами, и ее васильковые глаза жадно, вызывающе сканировали расступившуюся толпу. Заметив черную с серебром фигуру Захара Натановича, флиртующего с бокалом шампанского в руках, царская дочь закусила губу и решительно, на глазах у всего онемевшего двора, двинулась через пустой паркет.

Шорох тяжелого подола прозвучал в наступившей тишине громче барабанной дроби.

Гогенлоэ застыл с полупротянутой рукой, побагровев до кончиков ушей. Стоявший у колонны Долгоруков дернулся вперед, едва не выронив перчатку, а Остен-Сакен у входа инстинктивно вцепился в палаш, готовый арестовать наглеца за одно лишь нарушение придворного строя.

Но великая княжна шла вперед, не замечая никого. Остановившись в двух шагах от Захара, она взмахнула веером из павлиньих перьев и, вопреки вековым правилам Дома Романовых, сама склонила голову в легком полупоклоне:

— Князь Ингрийский. Вы обещали, что ваш пыл не остынет до кадриля. Но до кадриля еще два часа, а мне нестерпимо душно. Разделите со мной этот вальс?

Это был неприкрытый бунт. Пощечина прусскому