Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Вылетев через Литейный мост на просторы Воскресенской набережной, машина заложила крутой вираж.

Заднюю ось сорвало в занос, но Захар коротким, выверенным движением руля парировал скольжение: широкие резиновые шины взрезали наст до мерзлой брусчатки, осыпав гранитный парапет веером ледяного крошева, и «Барракуда» выстрелила в сторону Невского проспекта.

Главная артерия империи в этот час не была совсем мертвой.

Возле Аничкова моста, вздымая клубы пара из конских ноздрей, неслась казенная курьерская тройка с колокольчиками. Три отборных вороных рысака шли в натяг, кучер в толстом тулупе стоял на облучке, отчаянно нахлестывая пристяжных и торопясь доставить срочные депеши из Варшавы в Главный штаб. Бубенцы заливались истошным, заливистым перезвоном, предупреждая редких ночных гуляк.

Захар нагнал почтовый экипаж в считаные мгновения.

Нажав на никелированное кольцо в ступице руля, князь пустил в ход пневматический горн. Из-под капота вырвался сокрушительный двухтональный рев корабельного тифона, эхом прокатившийся между фасадами доходных домов.

Ямщик оглянулся через плечо и онемел: сзади, не касаясь копытами земли, на него с ревом надвигалась черная граненая скала с двумя слепящими электрическими фарами, разрезавшими темноту на сотню саженей вперед. Лошади ошалело всхрапнули, коренник сбился с шага, и вся тройка в панике шарахнулась к деревянному тротуару, едва не вывернув сани в витрину булочной Филиппова.

«Барракуда» пронеслась мимо в каком-то полуаршине от саней, обдав курьера горячим запахом жженой резины и раскаленного пара. Кучер лишь успел заметить за толстым стеклом спокойное, бледное лицо юного князя в надвинутом на лоб картузе и его насмешливый, хищный оскал.

На перекрестке с Большой Морской улицей путь перегородил ночной жандармский пикет.

Двое конных урядников в длинных серых шинелях и папахах стояли поперек дороги, а у деревянной будки дежурный офицер размахивал керосиновым фонарем с красным стеклом, требуя немедленной остановки непонятного самодвижущегося снаряда.

— Стой! Именем закона, осади назад! — завопил пристав, выхватывая казенный револьвер.

Захар даже не подумал коснуться педали тормоза.

Напротив, княжич перещелкнул передачу и выжал акселератор до упора, посылая в цилиндры максимальную дозу водородной смеси. Двигатель отозвался пушечным раскатом выхлопа. Две струи пара под днищем ударили в мерзлый булыжник, подняв за машиной белую непроглядную метель.

Лошади под жандармами взвились на дыбы от дикого рева и запаха озона, сбросив одного из всадников прямо в сугроб. Второй урядник судорожно вцепился в гриву своего битюга, пока конь несся прочь по тротуару, разнося в щепы газетный киоск. Сам пристав с воплем ласточкой сиганул в канаву, зажав уши ладонями, пока «Барракуда» перелетала перекресток, словно выпущенное из мортиры ядро.

У Дворцовой площади Захар наконец осадил педаль.

Гидравлические колодки впились в стальные барабаны с глухим стоном трения, резина взвизгнула, и спорткар замер посреди колоссального гранитного полукруга, развернувшись носом к громаде Зимнего дворца.

Пар из выхлопных патрубков медленно таял в морозной тишине. Остывающий металл тихо пощелкивал под капотом, а рубиновый огонек «Сердца Контракта» на приборной панели мерно пульсировал, словно сытое сердце только что пообедавшего чудовища.

Захар заглушил мотор, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу, ступив подошвами на скрипучий наст.

Вокруг стояла мертвая, ошеломленная тишина. Лишь золотой ангел на вершине Александровской колонны равнодушно взирал с высоты на черную машину, замершую у подножия монаршей цитадели.

Юноша достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой о шершавый борт радиатора и глубоко затянулся пахитоской. Густой дым поплыл к морозным звездам, смешиваясь с паром от его дыхания.

На губах князя играла тонкая, победоносная улыбка существа, знающего будущее наперед.

Этот сонный город еще не понимал, что произошло. Завтра столичные газеты станут кричать о призраках, сатанинских каретах и нарушении приличий на Невском проспекте. Генералы в штабах начнут строчить жалобы графу Суходольскому, а чиновники министерств потребуют запретить безлошадные экипажи как угрозу общественному спокойствию.

Но колесо истории уже провернулось.

Лошадиный век с его навозом, овсом, медлительностью и слабостью кончился этой ночью на Дворцовой площади. На смену ему пришла эпоха безупречной стали, сжатого маговодорода и безжалостной воли, готовой стереть в пыль любые преграды на пути к трону.

Захар бросил окурок в снег, легко скользнул обратно в теплое кожаное чрево «Барракуды» и повернул ключ зажигания. Впереди был рассвет, а до рассвета черному зверю еще предстояло вернуться в логово на Выборгской стороне, где его ждали новые чертежи и новое оружие для грядущей бури.

Малая ротонда Дворянского собрания, отданная губернаторским распоряжением под заседания «Кружка святой Екатерины», утопала в обманчивом, почти монастырском уюте.

Здесь не было парадного грохота оркестров и сквозняков бальной залы. Стены, затянутые жемчужно-серым лионским штофом, мягко глушили звуки, в высоком мраморном камине ровно потрескивали березовые поленья, а из трех фарфоровых чаш курильниц струился едва уловимый, пряный дух мирры, сухой лаванды и белого сандала. Круглый стол светлого ореха ломился от тончайшего чайного фарфора, вазочек с прозрачным вареньем из лепестков роз и стопок тонких рукописных тетрадей в сафьяновых переплетах с золотыми замочками.

Вокруг стола собрался цвет столичного девичьего полусвета — полтора десятка барышень из семейств, чьи фамилии открывали любые двери от Сената до царской опочивальни.

Здесь сидела Верочка Суходольская в строгом платье цвета утренней лазури, судорожно сжимавшая в пальцах кружевной платочек и не смевшая поднять глаз от чашки. Рядом, вызывающе откинувшись на спинку кресла, поправляла жемчужную нить Лидия Вяземская: на губах княжны играла лукавая, знающая улыбка хищницы, делившей с хозяином вечера самые темные ночные тайны. Чуть поодаль устроились новички: пухленькая, близорукая графиня Софья Петровна Валуева, дочь всесильного министра внутренних дел, и тонкая, нервная баронесса Ольга Дмитриевна Милютина — племянница военного министра, чьи тонкие пальцы непрестанно теребили траурный шелковый шнурок на запястье.

Во главе стола в глубоком вольтеровском кресле темного бархата восседал сам попечитель.

Захар Натанович облачился для первого собрания с подчеркнутой, безукоризненной строгостью. Глухой черный сюртук чистейшего английского сукна сидел на юноше как влитой, белоснежный накрахмаленный воротничок подпирал гладко выбритый подбородок, а смоляные кудри были уложены с той педантичной аккуратностью, какая подобает истинному наставнику юношества. На пальце князя тускло поблескивал фамильный перстень с черным агатом, а на коленях покоилась раскрытая тетрадь с серебряным карандашом.

Взгляд князя, скользивший по лицам замерших барышень, казался спокойным и бесстрастным, однако воздух вокруг кресла вибрировал от незримого, густого тепла. Демон даже не прибегал к грубому насилию: он просто чуть приоткрыл клапан своего инфернального очарования, наполнив ротонду той сладкой, давящей тяжестью, от которой у смертных женщин слабеют колени, кровь приливает к щекам, а корсеты внезапно кажутся нестерпимо тесными.

— Мы собрались здесь не ради пустой светской болтовни, сударыни, — бархатный, глубокий голос Захара разрезал тишину