Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Полотнища зашуршали, сползая на дощатый настил с тяжелым, влажным шелестом.

Свет четырех подвесных керосиновых ламп и двух зачарованных люминофоров упал на полированный металл, и в ангаре словно перехватило воздух.

Перед мастерами стояло нечто, напрочь лишенное привычной для девятнадцатого века тяжеловесной паровой неуклюжести. Никаких торчащих наружу дымогарных труб, клепаных водяных баков или ажурных спицевых колес от пролетки. «Барракуда» стелилась по полу длинным, хищным силуэтом, приземистым и широким, словно готовая к броску океанская бестия.

Броневые листы путиловской стали толщиной в добрую четверть дюйма были подогнаны с такой дьявольской, ювелирной чистотой, что стыки казались тонкими гравированными линиями. Воронение отливало глубоким синевато-черным зеркалом, в котором дробились языки пламени из горнов. Длинный граненый капот плавно перетекал в покатую крышу кузова-фастбэка, срезанную сзади под острым углом, а решетка радиатора скалилась вперед тяжелым частоколом полированных никелевых пластин, напоминавших сомкнутые зубы морского хищника.

По бокам этого железного чудовища блестели толстые медные патрубки выхлопа, выведенные прямо под пороги, а широкие колеса на литых стальных дисках были закованы в толстые бандажи из вулканизированной рижской резины с глубоким косым рисунком протектора.

— Господи Исусе… — прошептал Прохор, не решаясь дотронуться до крыла даже кончиком пальца. — Ведь сам каждую заклепку осаживал, сам поковки на молоте тянул, а гляжу — оторопь берет. Чистый зверь. Будто не из железа сварен, а из ночного мрака выструган.

— Не богохульствуй, Прохор, — глухо отозвался Дризен, однако в голосе штабс-капитана звенела неподдельная, фанатичная гордость. — Это чистая математика. Никакого лишнего сопротивления воздуху. Задний мост посажен на винтовые рессоры с гидравлическими демпферами, карданный вал из хромистой стали… А салон, ты погляди на салон!

Карл Федорович с благоговейным трепетом потянул за массивную никелевую ручку. Дверь открылась с мягким, плотным щелчком идеально подогнанного замка.

Внутри пахло дорогой сафьяновой кожей, выписанной из казанских слобод и выкрашенной в глубокий цвет бычьей крови. Глубокие анатомические сиденья с развитой боковой поддержкой были простеганы мелким ромбом. Перед водителем высился трехспицевый полированный руль из темного ореха, а за ним, на щитке из граненого карельского лабрадорита, тускло мерцали медные ободки манометров, счетчиков оборотов коленчатого вала и температурных уровней.

По центру панели, под граненым колпаком из горного хрусталя, покоилось «Сердце Контракта» — октаэдр из метеоритного серебра, оплетенный тончайшей паутиной рун, внутри которого ровно и безмятежно тлел тусклый рубиновый светлячок пассивного манопритока.

Сзади скрипнула кованая дверь, впуская в цех клуб морозного уличного пара.

Захар вошел без стука, скинув соболью шинель прямо на руки вытянувшемуся в струнку караульному казаку. Княжич был одет в глухой черный сюртук без знаков различия, плотные кожаные перчатки с крагами и высокие сапоги мягкой замши. В полумраке ангара янтарные глаза гостя вспыхнули голодным, торжествующим блеском: демон узрел плод своих тайных чертежей, обрекший плоть и металл на смертоносное совершенство.

— Доложите готовность, господа творцы, — негромко произнес князь, подходя к борту машины и проводя ладонью по ледяной броне крыла. Металл под его прикосновением отозвался едва слышным, ультразвуковым звоном.

— Все узлы протянуты на горячую, ваше сиятельство, — Карл Федорович подскочил к капоту, нервно поправляя круглые очки. — В бак залито сорок ведер очищенной речной воды со спиртовой присадкой против замерзания. Реактор прогрет на холостом ходу, каталитические решетки чистые. Давление в гидроаккумуляторах поднято до шестидесяти атмосфер. Но, князь… помилуйте, может, сперва на стапелях круги нарежем? Машина тяжелая, две с половиной тысячи пудов живого веса, а дури в этом водородном блоке — как в добром маневровом паровозе! Ежели сцепление сорвет…

— На стапелях пусть барышни в серсо играют, Карл Федорович, — Захар коротко усмехнулся, распахнул водительскую дверь и легко скользнул в объятия алой кожи.

Сиденье приняло тело князя идеально, зафиксировав спину и плечи. Ноги сами нашли широкие медные педали с насечкой против скольжения, а ладонь в перчатке легла на полированный шарик кулисы коробки передач.

— Распахивайте ворота, Прохор. Выкатываем зверя на волю.

Кузнец ошалело моргнул, переглянулся с побледневшим Дризеном, но перечить не посмел. Бросившись к створкам ворот, богатырь сорвал тяжелый железный засов и навалился плечом, распахивая цех навстречу синей февральской ночи.

Захар повернул массивный латунный тумблер на щитке и вдавил утопленную в центр панели кнопку пуска.

В недрах капота щелкнуло реле. Рубиновый кристалл под хрустальным колпаком ослепительно полыхнул, передавая первородный импульс на катализатор, и пространство ангара взорвалось.

Это не было похоже на шипение или кряхтение обычного парового двигателя.

Четырехрядный водородный мотор отозвался низким, утробным, утробно-бархатным ревом, от которого задрожали кирпичные стены и тонко зазвенели стекла в фонарях под потолком. Звук походил на рык проснувшегося пещерного медведя, помноженный на гул артиллерийского наката. Из медных труб под порогами с сухим свистом вырвались две белесые струи перегретого пара, начисто сдув древесную стружку с пола. Стрелки манометров качнулись, застыв на рабочих делениях, а рулевое колесо в руках Захара налилось упругой, гидравлической силой.

— Матерь божья, Царица небесная… — выдохнул Прохор, вжимаясь спиной в распахнутую створку ворот.

Захар выжал тяжелое сцепление, с сухим щелчком вогнал рычаг в первую передачу и нажал на педаль акселератора.

Задние колеса провернулись по мерзлым доскам настила с яростным визгом шлифуемой резины. Машина сорвалась с места без малейшей раскачки, выметнув из-под кормы облако серого пара и снежной пыли, и черной стрелой вылетела из ворот в глухой лабиринт фабричных переулков Выборгской стороны.

Ночной воздух ударил в ветровое стекло, мгновенно сдувая остатки гаражного тепла.

Город спал тяжелым, предрассветным сном. Улицы были пустынны, лишь редкие керосиновые фонари тускло освещали истоптанный дневными санями наст.

Вырулив на набережную Большой Невки, Захар бросил коробку на вторую ступень и утопил педаль в пол.

Двигатель взвыл на высоких оборотах, превращая низкий рокот в яростный металлический вой. Перегрузка вдавила княжича в спинку кожаного кресла так, будто невидимая ладонь исполина толкнула машину в спину. Стрелка спидометра, размеченного в верстах, сорвалась с упора: сорок… шестьдесят… восемьдесят!

Фонарные столбы по обочинам слились в сплошные желтые пунктирные полосы. Подвеска глотала неровности булыжной мостовой с глухими, упругими шлепками, а тяжелый передок рассекал морозное марево, не давая корпусу даже намека на рыскание.

Захар перелетел Сампсониевский мост на такой скорости, что сторожевой будочник у въезда выронил алебарду в сугроб и осел на колени, судорожно осеняя себя крестным знамением вслед пронесшемуся чудовищу. Для темного духа, управлявшего телом Ингрийского, эта бешеная кинетическая скачка была слаще самого изысканного вина. Металл повиновался малейшему движению кисти, тончайшие рунические контуры отзывались на его инфернальную волю, стирая грань между человеческой плотью и