Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Пан Тадеуш и его шайка на Фонтанке подписали смертный приговор не только себе, но и всему польскому восстанию, которое еще только тлело в сырых лесах за Неманом. Захар вовсе не был злопамятным. Злопамятность — удел мелких смертных душонок, копящих обиды в пыльных углах. Древний владыка бездны просто обладал безупречной, вечной памятью и железной хваткой истинного порождения седьмого круга.

Если шляхта жаждала бунта и крови «москальского героя», она получит этот бунт сполна.

Только вместо привычных казачьих разъездов и неуклюжих конных батарей мятежные полки в Белостокских чащобах встретит железный кулак нового века. Тяжелые броневые чудовища, плюющие шестьсот пуль в минуту из неуязвимых башен, размажут польскую спесь по весенней глине, превращая вековых смутьянов в кровавую пыль и наглядно доказывая всей Европе, чья рука отныне правит бал на континенте.

— Работайте, господа, — Захар натянул перчатки и взял трость. — Денег не жалеть. Металла не жалеть. К концу месяца «Ермак» должен быть готов к маршу на запад. Пора показать миру, как звучит русский ультиматум, когда он отлит из броневой стали.

Зимний сад эрмитажного бельэтажа дышал густым, оранжерейным теплом, замешанным на аромате белых магнолий, влажной земли и дорогой вербеновой помады. Под стеклянным куполом, поверх которого шуршала февральская крупа, столичная знать спасалась от промозглого балтийского ветра. Золоченые клетки с заморскими амадинами тихо звенели среди раскидистых пальм, журчал фонтан из розового мрамора, а вокруг каменной чаши с золотыми карпами разворачивалась привычная охота за самым лакомым призом империи.

В центре мраморной площадки скучала великая княжна Мария Александровна.

На царской дочери струился шелк оттенка перезрелой вишни с глубоким, едва ли не скандальным для дневного разъезда вырезом, где на белой девичьей коже покоился крупный цейлонский сапфир. Веер из павлиньих перьев в ее пальцах взмахивал с ленивым раздражением. Вокруг нее увивался добрый выводок столичных кавалеров, готовых выпрыгнуть из колетов ради одного августейшего взгляда.

Молодой князь Долгоруков, щеголявший гусарским ментиком и недавно пробужденным даром огненной стихии, как раз пытался удивить царевну: над его ладонью с сухим треском кружилась стайка рубиновых огненных бабочек, подогревавших оранжерейный воздух. Чуть левее граф Шувалов, придворный чародей воздушных течений, заставлял лепестки роз парить над подолом княжны, нашептывая вирши на ломаном французском, а барон Корф с кислой миной караулил очередь, комкая кружевной платок.

Мария откровенно зевала, даже не прикрываясь веером:

— Долгоруков, уберите вашу пиротехнику, ради Христа. От вашего пламени пахнет жженой шерстью, а у меня от этого треска начинает звенеть в ушах. Ей-богу, вы со своими бабочками похожи на ярмарочного фокусника из балагана у Сенной.

Гусар густо покраснел, сминая огненные искры в кулак:

— Ваше высочество слишком жестоки к искреннему порыву верного сердца! Мы ведь только и мечтаем, как растопить лед в вашей душе…

— Чтобы растопить лед, князь, нужен мужик с топором и хорошим запасом дров, а не мальчик с бенгальскими огнями, — небрежно парировала великая княжна, обводя кавалеров насмешливым взглядом. — А от ваших стихов, граф, у меня корсет сжимается сильнее, чем от шнуровки мамзель Жюли. Вы бы еще матушкин молитвослов в лицах пересказали. Скука смертная.

И тут ее цепкий, васильковый взор скользнул поверх нафабренных усов ухажеров и зацепился за фигуру, неспешно выплывающую из-за раскидистого лавра.

Захар шел по мозаичной дорожке с той грацией сытого леопарда, которой не обучают в пажеских корпусах. На нем сидел темно-серый сюртук без единого вензеля, расстегнутый у ворота на две верхние пуговицы, открывая крепкую шею, а дубовая трость с серебряным набалдашником лениво отстукивала ритм по плитам.

Никакого благоговения перед царской оранжереей в повадке юноши не водилось и в помине. Княжич откровенно фланировал, разглядывая античные амфоры, словно вокруг него бродили не столпы древнейших дворянских родов, а крепостные девки на сенокосе.

Заметив наглеца, Мария моментально захлопнула веер с костяным щелчком:

— Ингрийский! А ну-ка идите сюда, пока эти господа окончательно не уморили меня ревматическими элегиями.

Свита у фонтана замерла, будто по шеям кавалеров полоснули ледяным сквозняком. Долгоруков насупился, обжигая подошедшего взглядом, полным ярости; Шувалов брезгливо скривил губы, а кавалергардский конвой позади опустил ладони на палаши.

Захар даже шага не ускорил. Подойдя к мраморному парапету, он слегка качнул головой, окинув царевну ленивым, раздевающим взглядом, от которого у любой институтки дух бы вон вышибло:

— Ваше императорское высочество изволит шуметь на всю оранжерею. Попугаи пугаются, карпы на дно залегли, а господа офицеры так пыжатся от обиды, что у них сейчас шнуры на мундирах полопаются. Зачем звали, Мария?

При звуке ее простого имени без положенного «августейшая» Долгоруков едва не задохнулся от возмущения:

— Князь, держите язык за зубами! Вы находитесь перед дочерью государя, а не в кабаке на Выборгской стороне! Соблюдайте субординацию, иначе я потребую сатисфакции прямо у выхода из сада!

Захар медленно повернул голову к гусару. В янтарных глазах Ингрийского вспыхнула такая холодная, многовековая глубина, что пламя внутри долгоруковских каналов жалобно скукожилось, а сам бретер невольно отступил на полшага назад, споткнувшись о край мозаики.

— Остынь, князь, — бросил Захар с небрежной хрипотцой. — Твои предки во времена Ивана Васильевича шапки перед моими прадедами ломали за версту. Будешь шуметь — я твои рубиновые искорки тебе же в рейтузы и утрамбую, дабы заднице теплее скакалось.

Мария Александровна коротко, звонко прыснула в кружевной платок, прикусив нижнюю губу. В глазах девушки заплясали откровенно бесовские огоньки:

— Полно вам лаяться, мальчики. Долгоруков, сделайте одолжение, соберите своих бабочек и отойдите к пальмам. Вы мне горизонт застите. А вы, Захар Натанович… пройдемтесь. Мне срочно требуется глоток воздуха, не отравленного французской патокой.

Она подхватила юношу под локоть, не дожидаясь от него церемонного предложения руки.

Тонкие пальцы великой княжны сквозь сукно сюртука ощутили литую, каменную плотность мышц. Мария едва заметно вздрогнула от прошедшей по коже сухой электрической волны, но хватки не ослабила. Они неспешно зашагали в глубь цитрусовой аллеи под аккомпанемент скрипа зубов оставшихся позади кавалеров и тяжелого стука сапог кавалергардов, державшихся в десяти шагах позади.

— Вы невыносимый наглец, Ингрийский, — негромко промурлыкала царевна, стреляя глазами из-под ресниц и прижимаясь плечом к его плечу чуть теснее, чем позволяли строгие приличия Зимнего дворца. — Долгоруков ведь лучший клинок в гвардии, да еще и маг пламени третьей ступени. А вы его отчихвостили, будто дворового мальчишку за украденное яблоко.

— Лучший клинок — понятие относительное, Мария, — Захар лениво покрутил трость, наслаждаясь теплом ее бедра, скользившего рядом под тонкими юбками. — Мальчик машет железом красиво, для дамских альбомчиков. А случись настоящая