Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

залы, заставив трех девиц разом вздрогнуть и выпрямить спины. — Вашим почтенным родителям угодно видеть в этом кружке тихую гавань благочестия. Пусть думают так. Но поэзия — не молитвенник. Поэзия — это зеркало, в котором обнажается душа, сбросившая оковы показного стыда. Кто осмелится сделать первый шаг?

Ольга Дмитриевна Милютина робко подняла тонкую руку. Девушка смущенно кашлянула, развернула исписанный ровным бисерным почерком листок и заговорила ломким, взволнованным голоском:

— Я… я перевела отрывок из Альфреда де Мюссе, князь. О долге воина и оставленной возлюбленной…

Она принялась читать французские вирши о кавалергарде, скачущем на бой сквозь ночную бурю, пока дева льет слезы у темного окна. Рифмы были гладкими, сентиментальными и совершенно беззубыми.

Захар слушал, не перебивая, постукивая карандашом по полированному подлокотнику. Взгляд янтарных глаз юноши медленно впивался в зрачки баронессы, пробивая тонкую скорлупу девичьей робости. Под этим взглядом Милютина начала сбиваться, дыхание ее участилось, а на бледной шее проступила лихорадочная испарина.

Когда последняя строка затихла, Захар медленно покачал головой:

— Ложь, Ольга Дмитриевна.

Баронесса растерянно моргнула, готовая расплакаться:

— Но… почему, князь? Слог ведь безупречен, маменька хвалила…

— Слог мертв, потому что в нем нет вашей правды, — Захар подался вперед, положив локти на стол и заглядывая девушке в самую глубину зрачков. Воздух между ними словно сгустился, превратившись в теплый мед. — Вы читаете о мифическом рыцаре, а думаете о родном доме на Фонтанке. О том, как ваш дядюшка, Дмитрий Алексеевич, третью ночь не выходит из кабинета, швыряя на ковер штабные сводки. О чем плачет ваш стих, Оленька? О брошенной невесте или о том диком страхе, который поселился в вашей гостиной?

Милютина судорожно глотнула воздух. Ее глаза расширились от накатившего наваждения: баронессе почудилось, будто князь держит ее обнаженное сердце в ладонях и ласково сжимает пальцы. Воля девушки растаяла без следа.

— Дядюшка… дядюшка очень бледен последнее время, — зашептала она, забыв о приличиях и подругах, глядя только на Захара полуоткрытыми, влажными губами. — К нему фельдъегери скачут из Вильно каждые четыре часа. Он кричал вчера за ужином на генерала Карцова… кричал, что в приграничных арсеналах не хватает двадцати тысяч нарезных штуцеров, а старые кремневые ружья сгнили на складах в Ковно. Дядюшка боится, что если ляхи ударят до вскрытия рек, пехота останется без патронов, потому что тульский завод задержал поставку пороха…

В ротонде стояла мертвая тишина.

Барышни слушали, затаив дыхание, очарованные странной исповедью подруги, а Захар Натанович мысленно сделал аккуратную пометку на скрижалях своей памяти: Западный округ обезоружен. Арсеналы в Ковно пусты. Отличный повод предложить Военному министерству срочную поставку десяти тысяч скорострельных карабинов из Сестрорецка под личное поручительство государя.

— Вот теперь я слышу биение живого сердца, — мягко, почти интимно улыбнулся княжич, и баронесса Милютина едва слышно застонала от нахлынувшего облегчения, опускаясь на спинку кресла с пылающими щеками. — Страх за близких — великая сила, Оленька. Вы прекрасны в своей тревоге. Мы вернемся к вашему Мюссе, когда граница будет на замке.

Юноша перевел тяжелый, гипнотический взор на пухленькую Софью Валуеву. Дочь министра внутренних дел сидела ни жива ни мертва, комкая шелковый платок на коленях, ее полное лицо разрумянилось, а пуговки на тугом лифе платья мелко подрагивали в такт частому дыханию.

— А что прячет в своей тетради графиня Софья? — вкрадчиво осведомился Захар. — Неужто бунтарские элегии господина Некрасова?

Сонечка пискнула, прижав тетрадь к пышной груди:

— Что вы, князь! Папенька строго-настрого запретил держать эти стихи в доме! Он говорит, что господин Некрасов — опаснейший вольнодумец, подлежащий негласной высылке!

— И вы, разумеется, во всем покорны отцовской воле? — князь приподнял бровь, и в глубине его глаз на мгновение плеснуло расплавленное золото. — Покорность — удобная маска, Софья Петровна. Но разве вам не хочется сорвать ее хоть на мгновение? Разве вы не слышали шепота за закрытыми дверями отцовской библиотеки, когда туда тайком, через черный ход, проводили английского консула мистера Блэквуда?

Валуева побледнела, а затем вспыхнула еще ярче, попав в капкан чужой подавляющей воли. Рассудок девушки помутился от сладкого, пьянящего жара, исходившего от попечителя:

— Вы… вы знаете про мистера Блэквуда? — выдохнула министерская дочка, подаваясь всем телом навстречу юноше. — Папенька заперся с ним во вторник… Они пили портвейн до рассвета. Англичанин предлагал папеньке пай в лондонском синдикате, если министерство придержит выдачу концессии на строительство железной дороги от Нижнего до Казани… Папенька кричал, что это измена, но чек на сто тысяч фунтов в карман сюртука все-таки положил… Я сама видела через замочную скважину, когда носила им кофе… Князь, ради бога, не смотрите на меня так… мне душно… мне нечем дышать…

Софья судорожно расстегнула верхний крючок воротника, обнажая белую влажную полоску кожи на ключице, и замерла, глядя на Захара умоляющими, совершенно безумными глазами, в которых плескалось животное, слепое подчинение.

Превосходно, отметил про себя демон. Петр Александрович Валуев на крючке у британской короны. Папка с этим компроматом ляжет на стол царю ровно в тот день, когда министерство попытается оспорить монополию Ингрийских на уральские рельсы.

— Истина требует смелости, Сонечка, — Захар послал министерской дочке теплый ментальный импульс, от которого та сладко вздрогнула всем телом, уронив голову на скрещенные руки. — Вы разгрузили свою совесть. Здесь ваши тайны в безопасности.

Атмосфера в ротонде накалилась до предела.

Благородные девицы, забыв о приличиях и благонравии, сидели с раскрасневшимися лицами, полураскрытыми губами и затуманенными взглядами. Запах девичьего пота, дорогих духов и возбужденной плоти стал густым, как в восточном гареме. Они больше не думали о литературе: каждая из них жаждала лишь одного — чтобы этот прекрасный, всевидящий юноша обратил свой взор на нее, вывернул душу наизнанку, подчинил и подарил то дикое, сладкое освобождение от стыда, которое только что испытали Милютина и Валуева.

Лидия Вяземская наблюдала за этим триумфом порока с тихим, хищным восторгом. Ее рука под столом медленно оглаживала собственное бедро, а глаза блестели от предвкушения: княжна знала, какую бездну скрывает этот холеный аристократ, и гордилась тем, что первой шагнула в его пламя.

И тут взгляд Захара упал на Верочку.

Дочь губернатора сидела ни жива ни мертва. Ее фарфоровое личико горело стыдом, а серые глаза были полны немого ужаса и пожирающей страсти. Девушка помнила все: и поцелуи у рояля, и пальцы князя на своей обнаженной плоти, и то, как мачеха ласкала его под столом.

— Ну а что скажет дочь нашего досточтимого графа? — голос Захара зазвучал ниже, отдаваясь рокочущей вибрацией в деревянных панелях ротонды. — Какую тайну хранит непорочная Вера Валериевна?

Верочка задрожала мелкой дрожью, вцепившись пальчиками