Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

флот на Черном море. Мы заперты в собственных гаванях, как нищие просители. Англичане через Вену и Стамбул диктуют нам условия, а лорд Пальмерстон открыто грозит оторвать от короны Кавказ и Польшу. Военный министр Милютин требует миллионы на перевооружение пехоты, но казна пуста. Если завтра вспыхнет война, наши войска на Кавказе задохнутся без снабжения. Единственная нить — Военно-Грузинская дорога — зимой завалена камнями и снегом по четыре месяца. Чтобы перебросить один корпус из Ростова в Тифлис, требуются тысячи повозок и треть года пешего марша. Половина лошадей гибнет от бескормицы, пушки вязнут в ущельях, а сухари гниют под дождями.

— Это проклятие географии, князь, — раздраженно отозвался император, подойдя к карте следом за юношей. — Скалы не раздвинешь царским указом. На прокладку железной дороги сквозь Дарьял уйдет сорок лет каторжного труда и весь бюджет империи.

— Географию переписывают инженеры, государь, а не дьяки в канцеляриях, — жестко парировал Захар, и его янтарные глаза полыхнули опасным золотом. — Мой консорциум пробьет сквозной Транскавказский тоннель сквозь гранитный хребет ровно за два с половиной года. Никаких кирок и пороховых зарядов. Мы применим высокотемпературные термические плазменные резаки, питаемые от наших замкнутых маговодородных установок. Гранит будет течь как расплавленный воск, образуя монолитный гладкий свод без единой деревянной балки.

Трость князя скользнула дальше на юг, очертив береговую линию Каспийского моря:

— За тоннелем нас ждет Баку. Вы знаете, что там сочится из-под земли прямо под ноги овцам? Нефть. Пока купцы возят ее бочками на арбах ради лампадного керосина, но через пять лет очищенная фракция этой смолы заменит пар и уголь во всем мире. Если мы соединим Владикавказ с Тифлисом и Баку защищенной железной магистралью, русская армия окажется на границах Персии за тридцать шесть часов. Мы закроем Каспий для любых чужих глаз, возьмем под контроль истоки ближневосточного сырья и перережем сухопутную глотку Британской Индии раз и навсегда. И тогда лорд Пальмерстон приползет в Петербург вымаливать мир на ваших условиях.

Александр Николаевич слушал юношу, позабыв о папиросе, которая уже обожгла монаршие пальцы.

Перед царем стоял мальчишка, но мыслил он категориями великих континентальных империй. В речах Ингрийского не было ни капли чиновничьего елея, ни ссылок на милость божью — лишь сокрушительная, математически точная логика железного кулака, перед которой меркли все кабинетные планы генерального штаба.

— Масштабно… — выдохнул государь, стряхивая пепел прямо на паркет. — Чертовски дерзко, Захар. Но тоннели и нефть — это журавль в небе. А синица… синица у нас под боком, и хвост у нее уже горит. Ты знаешь, что творится в Царстве Польском?

Захар тонко усмехнулся, вспомнив недавние девичьи откровения Верочки Суходольской в тиши ротонды:

— Прекрасно знаю, ваше величество. Мятеж назначен на ночь перед католической Пасхой. Оружие на британское золото уже свезено в монастыри августинцев под Гродно и Белостоком. Шляхта рассчитывает поднять восстание, связать боями наши гарнизоны и дождаться, пока англо-французская эскадра не войдет в Балтику под предлогом защиты свобод угнетенных народов.

Царь резко побледнел, вцепившись пальцами в край стола — Откуда… откуда у тебя эти сведения?! Даже шеф жандармов докладывает лишь общие слухи!

— У меня есть свои источники в высших сферах, государь, куда тайная полиция не смеет совать нос, — небрежно отмахнулся князь. — Вопрос не в том, кто предатель, а в том, как вы намерены этот нарыв вскрывать. Опять погоните в весеннюю распутицу пехотные полки с кремневыми ружьями? Потеряете половину обозов в полесских болотах, положите тридцать тысяч русских солдат под выстрелами из лесных засад, а потом будете десять лет восстанавливать сожженные уезды за казенный счет?

— А что ты предлагаешь? — царь подался вперед всем корпусом, и в его голосе прорезалась глухая, жадная надежда.

— Я предлагаю явить миру новое лицо русской армии, — Захар стукнул тростью в пол, и в тишине кабинета этот звук отозвался стальным ударом. — Никаких долгих осад и увязающих в грязи обозов. Мой первый армейский тягач «Ермак» готов к бою. Завтра в его башню встанет пулемет Ингрийского — шестьсот выстрелов в минуту, броня, которую не берет ни один штуцер, и ход на обычной болотной воде без овса и угля. Дайте мне полномочия, государь. Создайте отдельный экспериментальный броневой дивизион под моим личным началом. Я возьму эти машины, отправлюсь в западные губернии и переломаю шляхетский хребет прежде, чем первый польский манифест успеет доехать до парижских газетчиков.

Александр долго молчал.

Император подошел к окну, глядя на морозные огни столицы, затем повернулся к рабочему столу. В глазах самодержца боролись естественный монарший страх перед неведомой, пугающей мощью юного гения и горькая память о севастопольском позоре, требовавшая немедленного, оглушительного реванша.

— Ты просишь слишком много власти для своих лет, Ингрийский, — наконец произнес государь, выдвигая верхний ящик бюро и доставая лист плотной гербовой бумаги с золотым тиснением. — Но время полумер прошло. Слова твои сладки, да бумага все стерпит. Железо должно доказать свою правду не на придворном паркете, а в мерзлой польской глине.

Царь взял золотое перо, обмакнул его в чернила и размашисто, твердой рукой начертал несколько строк. Прижав к листу тяжелую государственную печать с мастичным гербом, Александр поднял глаза на Захара:

— Слушай мою волю, флигель-адъютант. Сим указом тебе даруется чин полковника гвардии и полное командование Особым механизированным отрядом при Ставке. Твои машины получают статус первоочередного воинского эшелона. Все гражданские и военные власти от Смоленска до Варшавы обязаны оказывать тебе содействие по первому твоему требованию. Любой саботаж карается законами военного времени. Ты волен казнить и миловать бунтовщиков своей властью. Но если через месяц польские леса не будут очищены от заразы, а твои броневики застрянут в первой же канаве — я лично разжалую тебя в рядовые и сошлю на Камчатку.

Император обошел стол, держа в руках открытый сафьяновый футляр. Внутри на черном бархате покоился белый эмалевый крест на широкой черно-оранжевой ленте — боевой орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия третьей степени. Награда, которую в империи получали лишь генералы за взятие крепостей и разгром армий.

— Наклони голову, князь, — негромко приказал монарх.

Захар послушно склонил стан.

Сухие, сильные пальцы государя легли на шею юноши, застегивая золотой крючок орденской ленты. Белый крест тяжело и холодно лег на серебряное шитье воротника, прямо поверх свитского аксельбанта.

— Носи с честью, Захар Натанович, — Александр тяжело положил руку на плечо князя, заглянув в его янтарные глаза с мрачной, затаенной надеждой. — Покажи мне, на что способна твоя сталь. И спаси для меня эту чертову империю.

— Сталь не знает жалости, государь, — ответил князь, выпрямляясь во весь рост. —