Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Захар насмешливо прищурился, глядя сквозь моросящий дождь туда, где за станционными пакгаузами раздавались истошные крики погонщиков, щелканье кнутов и отчаянное конское ржание:

— Шестьдесят коней, говоришь? И весь вековой авторитет русской кавалерии сел в лужу перед десятком пудов польской глины? Пойдем, генерал, поглядим на твою беду.

Князь развернулся к эшелону и коротко свистнул в два пальца.

На первой платформе брезент взметнулся, словно сброшенный гигантским мускулом. Карл Федорович фон Дризен и Прохор Ильич уже выбивали стопорные клинья из-под стальных катков.

Спустя минуту над сонной, утопающей в грязи станцией раздался низкий, глухой рокот, заставивший вздрогнуть даже мерзлую железнодорожную насыпь.

Маговодородный блок «Ермака» ожил без дыма и копоти. Броневик качнулся на мощных торсионах, сошел с аппарели с тяжелым железным лязгом и мягко, словно сытый мамонт, плюхнулся всеми шестью ведущими катками в станционную трясину. Жидкая глина взметнулась фонтаном до крыши, но машина даже не шелохнулась: широкие резиновые бандажи с косыми стальными шевронами уверенно подмяли хлябь под себя, и стальной зверь ровно, мерно чавкая колесами, покатил вслед за неспешно шагающим князем.

На переправе у ручья творился сущий ад.

Тяжелая осадная мортира весом в восемьсот пудов на массивном кованом лафете ушла в жирную черную топь почти по самые цапфы. Вокруг нее в грязи бились четыре десятка тяжеловозов першеронской породы, сбившись в кучу и ломая постромки. Ездовые остервенело хлестали животных нагайками, артиллеристы по пояс в ледяной жиже подсовывали под колеса бревна, но лафет лишь глубже засасывало болотной жижей. Старый артиллерийский полковник сидел на обочине прямо на мокром пне, обхватив голову руками и готовясь пустить себе пулю в лоб за потерю коронного орудия.

— Отставить плети! — рявкнул Захар, выйдя к обрыву. — Развязать постромки, увести коней с гати! Живо!

Солдаты и офицеры ошалело замерли, глядя, как из-за поворота, легко расталкивая раскисший кустарник тупым носом, выползает граненая стальная туша «Ермака».

Башня с пулеметом хищно поводила стволом в такт неровностям дороги. Машина остановилась у самого края обрыва, утробно урча двигателем на холостых оборотах.

Прохор спрыгнул с подножки в грязь, волоча за собой тяжелый стальной трос с палец толщиной. Кузнец играючи обмотал конец вокруг замочной скобы мортирного лафета, защелкнул массивный кованый карабин и махнул рукой сидевшему за рулем Дризену:

— Готово, Карл Федорович! Натягивай струну!

Штабные офицеры во главе с Кологривовым столпились на сухом бугре, скептически переглядываясь.

— Не потянет, — пробормотал один из уланских полковников, нервно крутя ус. — Там мертво сидит. Тут три паровика надо ставить, а эта тележка сама в трясине останется, только колеса провернет…

Захар Натанович стоял на краю гати, сложив руки на груди и даже не глядя на скептиков.

Внутри кабины тягача щелкнул рычаг демультипликатора, переводя крутящий момент на низшую ступень планетарного редуктора. Звук двигателя изменился: из сытого мурлыканья он превратился в плотный, вибрирующий бас, от которого заломило зубы у стоявших рядом солдат. Из боковых патрубков под броней с сухим свистом ударили две прозрачные струи перегретого пара, срезав прошлогоднюю траву до самой земли.

Трос натянулся, зазвенел, сбрасывая комья налипшей глины.

«Ермак» не рвал с места. Машина плавно, с неотвратимостью тектонического сдвига подалась вперед.

Шесть широких катков вгрызлись стальными шевронами в раскисший грунт. Вопреки ожиданиям скептиков, колеса не буксовали: чудовищный вес броневика вдавливал протектор до коренного твердого пласта, а независимая подвеска равномерно распределяла нагрузку по всем осям.

Раздался чавкающий, утробный звук — словно болото нехотя разжимало свою пасть.

Мортира вздрогнула. Многотонная чугунная туша, которую не могли сдвинуть полсотни племенных коней, медленно, дюйм за дюймом поползла вверх по склону. Болотная жижа с ревом стекала с кованых колес лафета, обнажая вывороченные бревна гати. «Ермак» даже не сбавил оборотов: работая на половине мощности маговодородного блока, броневик играючи втащил осадное орудие на твердую песчаную насыпь тракта, протащил его еще двадцать саженей и замер, тихо и сухо стравливая пар через клапаны.

На переправе повисла мертвая, нереальная тишина.

Только дождь монотонно шуршал по суконным шинелям артиллеристов, стоявших с разинутыми ртами. Полковник-артиллерист медленно поднялся с пня, глядя на спасенную пушку так, словно стал свидетелем второго пришествия.

Кологривов стоял белый как полотно.

В глазах старого кавалериста, всю жизнь верившего в непобедимую силу конной лавы, конских статей и молодецкого удара шашкой, рушился целый мир. На его глазах одна-единственная железная коробка без овса, без конюхов и криков сделала то, на чем захлебнулся целый полковой тыл.

Захар медленно подошел к застывшему генералу, стряхнул каплю дождя с эмалевого креста на своей груди и заглянул старику в остекленевшие глаза:

— Ну что, Василий Васильевич? Будем сбрасывать самовары под откос? Или прикажешь выкатить с платформ остальные три машины?

Кологривов судорожно сглотнул вязкую слюну, вытянулся во фрунт так, что захрустели старые суставы, и прижал ладонь к козырьку мокрой папахи:

— Виноват, ваше сиятельство… Не разглядел. Прикажите… прикажите подавать эшелон к главной рампе. Всю станционную команду отдаю в ваше полное распоряжение.

— То-то же, — холодно бросил Захар, разворачиваясь к «Ермаку». — Разгрузить отряд до заката. Заправить баки речной водой, пополнить боекомплект пулеметов. Завтра на рассвете мы выступаем на Белосток. Пора объяснить панам, что эпоха сабель закончилась. Наступает эпоха стали.

Низкие сырые туманы Белостокской пущи пахли прелой хвоей, гнилым торфом и близкой бедой.

Узкая бревенчатая гать через Чертово урочище тянулась почти на версту среди черных незамерзающих топей, где под тонкой коркой льда булькала ржавая жижа. Вековые мшистые ели подступали к самому бревенчатому настилу, нависая корявыми лапами так низко, что серый полдневный свет едва пробивался сквозь хвойную чащобу.

В полусотне шагов от тракта, укрывшись за вывороченным комлем векового дуба, затаились трое в серых конфедератках.

Молодой шляхтич пан Бронислав, дрожа от сырости в тонкой суконной чумарке, судорожно сжимал новенький британский карабин Энфилда с матовым воронением. Рядом, подложив под колени еловый лапник, сидел старый ксендз Войцех — полевой капеллан мятежников и маг школы стихийного огня. Перед стариком на мокром мху стояли четыре пузатые глиняные бутыли, запечатанные зеленым воском, от которых даже сквозь пробку разило купоросом и серой.

Чуть глубже в лесу привалились к деревьям полсотни косиньеров — рослых мазурских мужиков в сермягах, вооруженных перекованными на манер копий боевыми косами. Их лица были угрюмы, а пальцы побелели от холода на полированных косовищах.

— Едут, пан поручик, — прошелестел снизу пластун-разведчик, вползая на брюхе в заросли багульника. — Миновали кривую березу. Одно чудище впереди, без лошадей, за ним еще пара таких же на буксире мортиры тащат. Грохочут так, будто черти в преисподней котлы перекатывают.

— Слышу, — зло процедил Бронислав,