Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

связанных панов. Взгляд янтарных глаз юноши скользнул по тлеющим жаровням, по ржавым клещам, по окровавленным тряпкам на полу, и тонкие губы князя тронула легкая, снисходительная усмешка:

— Вы возитесь с человеческим мясом, Всеволод Аполлонович, словно деревенские коновалы на ярмарке. Железо, угли, щипцы… Какая пещерная, убогая трата казенного времени. Неужто в жандармском корпусе до сих пор верят, будто физическая боль способна сокрушить фанатичную гордость?

Лужин растерянно моргнул, его бакенбарды нервно дернулись:

— Но позвольте, князь… Устав следственной части предписывает применять телесное понуждение при отказе от сотрудничества…

— Оставьте свои уставы для пьяных ямщиков, ротмистр, — Захар Натанович развернулся к жандармам, и в его голосе прозвучал такой ледяной металл, что унтеры невольно втянули головы в плечи. — Заберите своих молодцов и убирайтесь вон.

— Как… вон? — опешил Лужин, багровея от уязвленного самолюбия. — Ваше сиятельство, государь поручил следствие нашему ведомству! Я обязан присутствовать при составлении протокола…

— Вон, — не повышая голоса, повторил Захар, но воздух в шатре внезапно стал густым и вязким, словно патока, а пламя в масляных фонарях разом присело, сменив желтый свет на мертвенно-зеленый оттенок. — Если через десять секунд хоть один жандарм останется под этим пологом, я лично подпишу приказ о вашей отправке рядовым в сибирские линейные батальоны. И Платон Савельевич проследит, чтобы ваши пожитки уехали туда же.

Ольденборг выразительно приоткрыл сафьяновую папку, блеснув золотым обрезом чистых бланков с царскими вензелями.

Ротмистр судорожно сглотнул, бросил испуганный взгляд на темнеющие зрачки юного князя, в которых на мгновение почудилось бездонное пекло, и, не смея перечить, торопливо махнул рукой подчиненным:

— По местам… Очистить помещение!

Когда тяжелый полог захлопнулся за спинами перепуганных следователей, Захар Натанович жестом велел Платону запечатать вход изнутри.

Аудитор ловко опустил деревянный брус на скобы, щелкнул походным замком и тихо отошел в самый дальний угол шатра, достав золотые часы и приготовившись засекать время. Бывший стряпчий уже не раз видел своего господина в деле и знал: то, что сейчас произойдет, не предназначалось для смертных глаз.

Захар не спеша подошел к столу, налил себе из графина полстакана ключевой воды, сделал медленный глоток и повернулся к шляхтичам.

Седой граф Радзишевский с трудом поднял окровавленную голову, сплюнул темную жижу прямо на начищенный носок сапога князя и сипло, с издевательской хрипотцой осклабился:

— Что, москальский щегол… Пришел сам погреть ручки? Думаешь, испугаешь польского шляхтича своим свитским аксельбантом? Давай, жги кожу, режь мясо. Я принес клятву на мощах святого Станислава. Моя душа принадлежит Господу, а тайна умрет со мной! Ты ничего не получишь, собака! Ни единого слова!

Молодой Витольд поддержал командира безумным, лихорадочным смехом:

— Слава Польше! Смерть тиранам! Жги, москаль, все равно сдохнешь на нашей земле!

— Ваша душа принадлежит Господу? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, и этот звук заставил обоих пленных внезапно осечься.

В смехе юноши не было человеческой злобы или обиды. Так мог смеяться древний владыка пустыни, глядя на двух муравьев, пытающихся перегородить дорогу песчаной буре.

Княжич неторопливо отставил стакан, сбросил с плеч сюртук, оставшись в одной тонкой сорочке, и шагнул вперед.

— Какая трогательная, провинциальная наивность, — произнес Захар, и его голос больше не звучал по-человечески.

Он раздался сразу отовсюду — словно гранитные плиты заскрежетали в глубокой подземной расселине, а в воздухе явственно запахло горячей серой, раскаленной медью и многовековым пеплом.

Захар Натанович перестал сдерживать форму.

Мортальная оболочка светлейшего князя осталась стоять на месте, но пространство вокруг нее разорвалось в клочья. Тени по углам шатра ожили, вытянувшись в чудовищные черные колонны, дощатый настил под ногами провалился во тьму, и двое связанных мятежников внезапно обнаружили себя висящими над бездонным, кипящим базальтовым провалом, над которым не было ни неба, ни звезд — лишь бесконечные спирали мертвого, багрового пламени.

Перед ними высилась фигура истинного Закарии.

Не юный денди из петербургских салонов, а титанический архивариус преисподней, чей лик был высечен из черного обсидиана, а вместо волос струились вихри золотой плазмы. Глаза древнего духа горели расплавленным янтарем, в котором кружились миллиарды кричащих душ, обращенных в прах задолго до того, как на землях Речи Посполитой появились первые деревянные костелы.

— Вы думаете, что ваша клятва чего-то стоит? — пророкотал голос, от вибрации которого амулеты на телах поляков начали трескаться и осыпаться ржавой пылью. — Вы прячете свои жалкие мысли за молитвами и кровью предков? Глупцы. Я читал свитки судеб, когда ваши боги еще ползали на четвереньках в первобытной тьме.

Захар протянул руку, и его длинные пальцы, сотканные из черного нестерпимого жара, мягко легли на темя седого графа и молодого артефактора.

Он не стал ломать кости. Он не коснулся плоти.

Инфернальный поток хлынул прямо в их открытое сознание. Это не было физической пыткой — это было абсолютное, беспощадное погружение смертного разума в вечность бесконечного ничто. За одну земную секунду шляхтичи прожили десять тысяч лет в темных факториях седьмого круга, где само понятие надежды стиралось в пыль, где каждая мысль расщеплялась на атомы и сгорала в плазме, не оставляя права даже на спасительное безумие. Их священные родовые обеты трещали, как сухой хворост: фанатичная гордость, дворянская спесь и вековая ненависть к империи выгорали дотла, уступая место первобытному, животному ужасу перед величием истинного хозяина бездны.

Через три секунды Захар убрал руки.

Морок рассеялся так же мгновенно, как и возник.

В шатре снова горели тусклые фонари, потрескивали угли в жаровне, а за просмоленным полотном монотонно барабанил мартовский дождь.

Связанные шляхтичи сидели в креслах, но это были уже не люди.

Граф Радзишевский состарился на двадцать лет: его волосы побелели до цвета свежего снега, изо рта текла тонкая струйка слюны, а глаза выкатились из орбит и бессмысленно смотрели на сапоги князя. Молодой поручик Витольд тихо, сдавленно выл на одной ноте, мелко трясясь всем телом и непроизвольно опорожнив мочевой пузырь прямо под себя на дорогой ковер. Их воля была не просто сломана — она была выжжена до самого основания, оставив лишь пустую оболочку, готовую на все, лишь бы не возвращаться в черную бездну.

Захар Натанович спокойно надел сюртук, оправил золотые шнуры аксельбанта и бросил взгляд на часы в руках Платона:

— Четыре минуты. Даже быстрее, чем я рассчитывал. Пиши, Савельич.

Аудитор шагнул к столу, обмакнул перо в чернильницу и приготовил гербовый лист:

— Слушаю, князь.

Захар подошел к седому графу и слегка приподнял его подбородок кончиком трости:

— Говори, Северин. Где лежит британское золото?

Старик затрясся еще сильнее, судорожно глотая воздух разорванным ртом, и слова полились из него сплошным, захлебывающимся потоком:

— Монастырь… монастырь бернардинцев под Тыкоцином… В