Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Вся вековая шляхетская гордость, вся спесь магнатского рода вытекла из него в одну секунду, оставив лишь дрожащего, цепляющегося за жизнь старика.

— Давайте перо, — хрипло, едва слышно выдавил граф.

Платон Савельевич с безукоризненной чиновничьей вежливостью подал инструмент.

Перо со скрипом заскользило по плотной бумаге. Один за другим богатейшие люди мятежного края подходили к теплому капоту броневика, склонялись над чертежами и актами, отдавая за право дышать целые уезды, угольные разрезы, фабричные корпуса и рудные копи. Платон Савельевич ловко прикладывал к свежим чернилам золотую печать консорциума, осыпал листы кварцевым песком и аккуратно укладывал заверенные купчие крепости в сафьяновые недра своего портфеля.

Когда последняя бумага легла в стопку, аудитор защелкнул замок портфеля с сухим, победным щелчком:

— Извольте принять отчет, Захар Натанович. Домбровский угольный бассейн и Олькушские цинковые рудники юридически безупречно перешли в собственность консорциума «Ингрийские арсеналы». Личная подпись нотариуса и регистрация в казенной палате будут оформлены к вечеру через виленского губернатора. Плюс два миллиона фунтов британского золота в слитках и монете.

Захар глубоко затянулся пахитоской, стряхнул пепел на раздавленный чугунный обломок монастырских ворот и повернулся к восходящему солнцу, пробивавшемуся сквозь туман над Наревом:

— Отличная работа, Савельич. Грузите золото на платформы второго эшелона. Пленных — под конвой и на границу, пусть пишут мемуары в парижских кофейнях. А нам пора в Кронштадт. Железо и уголь для наших заводов теперь есть в избытке. Пришла пора показать балтийским адмиралам, как русский пар режет вековой лед.

Глава 26

Кронштадтский рейд в начале марта выглядел суровым ледяным капканом. Свинцовое балтийское небо нависало над фортами так низко, что казалось, гранитные зубцы форта «Константин» царапают брюхо рваным тучам. Весь Финский залив, насколько хватало глаз с сигнальной башни Адмиралтейства, был намертво скован торосистым паковым льдом: ветры нагнали с запада тяжелые ледяные поля, вздыбив забереги на добрую сажень, и ни один винтовой клипер Балтийского флота не смел даже помыслить о выходе в море до майского ледохода.

У гранитной стенки Усть-Рогатки, окутанный редкими клочьями белесого пара, замер виновник негласного адмиралтейского переполоха — броненосный корвет «Рюрик».

Корабль разительно отличался от привычных парусно-паровых судов русского флота. Никаких вздымающихся к небу рангоутов, сложного такелажа и высоких черных дымогарных труб, вечно пачкавших паруса жирной угольной копотью. Корпус «Рюрика» стелился над водой низкой хищной сигарой, обшитой гладкими листами никелированной брони. Но главным чудом инженерного дерзновения был его форштевень: вместо привычного прямого форштевня нос корабля венчал «Северный серп» — массивный клиновидный таран из закаленной титано-чугунной стали, выкованный с обратным серповидным скосом и узкими соплами гидротермического сброса у самой ватерлинии.

На кормовом мостике, кутаясь в подбитую бобром адмиральскую шинель, нервно мерил палубу шагами управляющий Морским министерством вице-адмирал Николай Карлович Краббе.

Рядом, вцепившись посиневшими от балтийской сырости пальцами в фальшборт, переминались двое голландских гостей. Минхер Корнелиус ван Хоутен, один из богатейших судовладельцев Амстердама, напоминал круглый тюлений куль: на нем было надето три суконных пальто, шею укутывал клетчатый шотландский шарф до самого носа, а из-под суконного картуза торчали взмокшие от волнения рыжеватые пейсы. Его компаньон, сухопарый господин Дирк ван дер Билк, непрестанно протирал замшей линзы складной подзорной трубы, с ужасом поглядывая на белые торосы за молом.

— Николай Карлович, ради самого Спасителя, — взмолился ван Хоутен на ломаном русском, и голос негоцианта дрожал мелким бисером. — Вы звали нас смотреть на чудо техники, а привели на плаху! Взгляните на залив! Там полутораметровый пак, там ледяные поля из Ладоги выперло! Деревянный фрегат этот лед расплющит в щепы за пять минут, а железный пароход вспорет борта и ляжет на грунт! Мы вложили в ваши бумаги два миллиона гульденов золотом, а теперь вы хотите утопить наши деньги на глазах у гарнизона?!

Краббе сердито дернул седеющим усом, покосившись на трап:

— Уймитесь, минхер. В Петербурге люди слова на ветер не бросают, тем паче когда дело касается флота Его Величества. Я старый моряк, подо льдом на шлюпках хаживал, и будь здесь хоть капля сомнения — сам бы на борт не ступил. А вот и виновник нашего плавания.

По сходням легко, не держась за поручни, взбежал Захар Натанович.

Княжич явился в расстегнутом морском палатовом полупальто с золотыми адмиралтейскими пуговицами, в фуражке с белым верхом, сдвинутой чуть набок, и с неизменной тростью из мореного дуба. На шее юноши гордо белел крест Святого Георгия, а в янтарных глазах играло то ледяное, спокойное высокомерие, перед которым голландцы инстинктивно подобрали животы и стянули с голов картузы.

— Доброго утра, господа мореплаватели, — Захар отвесил небрежный поклон, окинув взглядом замерзшую гавань. — Погляжу, минхер Корнелиус уже успел составить завещание в пользу амстердамского сиротского приюта? Напрасно. Вам эти деньги еще пригодятся, когда начнете выкупать верфи в Роттердаме под наши двигатели.

— Князь… Захар Натанович! — ван Хоутен судорожно сглотнул, прижимая подзорную трубу к груди. — Мы уважаем вашу смелость на суше, но море не прощает шуток! Поглядите на фарватер — ни один буксир не пробился, Кронштадт заперт льдами до мая! Какой выход в море?!

— Выход скорый и весьма поучительный, минхер, — князь повернулся к адмиралу: — Николай Карлович, механики пар подняли?

— Турбина в контуре, ваше сиятельство, — в голосе старого моряка прорезались глухие, торжественные нотки. — Давление в расширителях держится шестнадцать атмосфер. Кочегаров нет вовсе, в кочегарках пусто, матросы крестятся — тишина стоит, будто в гробу!

— Вот и славно. Меньше копоти — чище мундиры, — Захар шагнул к медному машинному телеграфу и лично перевел рукоять на сектор «Полный вперед».

В глубине стального чрева корвета что-то глухо, утробно щелкнуло.

Не было ни грохота поршней, ни свиста угольных топок, ни тяжелой вибрации, от которой обычно дрожат переборки пароходов. Турбина «Левиафан» отозвалась низким, бархатистым свистом, переходящим в чистый металлический ультразвук. В машинном отделении замкнутый контур с каталитическим «Сердцем Контракта» начал жадно расщеплять забортную морскую воду, обращая ее в чудовищные объемы перегретого водородного пара.

Корвет вздрогнул всем телом, словно гончая, сорвавшаяся со сворки.

Швартовы лопнули бы, не успей матросы сбросить петли с гранитных тумб. Шестилопастной бронзовый винт тяжелого шага вгрызся в воду, вспенив за кормой кипящий бирюзовый бурун, и «Рюрик» без единого дымного облачка вылетел из гавани на простор Большого Кронштадтского рейда.

Скорость нарастала с пугающей, неестественной плавностью. Десять узлов… пятнадцать… двадцать!

Ветер на мостике превратился в ледяной ураган, срывавший брызги с фальшборта. Голландцы в панике вцепились в поручни, ван дер Билк потерял шляпу, улетевшую в пенный след, а адмирал Краббе лишь шире расставил