Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Грохот возобновился с прежней яростью.

Для выживших повстанцев этот железный ящик, извергающий непрерывный сноп молний и свинца из неуязвимой вращающейся башни, перестал быть оружием людей. В крестьянских и шляхетских головах рухнул привычный мир, где честь, смелость и святая молитва могли принести победу. Перед ними стояло инфернальное, бездушное чудовище из самого страшного апокалиптического пророчества, не знающее усталости и пощады.

— Диавол! Это чистый диавол! — взвизгнул один из уцелевших стрелков, бросая в грязь драгоценный британский карабин.

Остатки отряда сломались в одну секунду.

Никто больше не кричал о свободе и отчизне. Охваченные первобытным, животным ужасом люди бросали оружие, срывали с себя амулеты и в слепой панике кидались прочь с гати — прямо в гиблое, черное болото. Они вязли по пояс в ледяной жиже, захлебывались тиной, истошно вопя и не оглядываясь назад, лишь бы скрыться от этого ровного, не знающего пауз механического треска.

Захар отпустил педаль.

Затвор с глухим, сухим лязгом замер в заднем положении.

В лесу повисла оглушающая, противоестественная тишина, в которой особенно жутко звучали стоны умирающих да монотонный плеск болотной жижи под ногами удирающих безумцев.

Из дула пулемета тонкой струйкой поднимался белесый пороховой дымок. Маговодородный блок «Ермака» мерно урчал, тихо стравливая излишки пара, а изумрудный алхимический огонь на капоте уже шипел и гас, не сумев прогрызть толстую путиловскую сталь.

Захар откинул броневой люк турели, с лязгом откинув круглую крышку назад, и поднялся наружу по пояс.

Холодный лесной воздух ударил в лицо, пахнув сыростью, смолой и нестерпимо сладким, тошнотворным запахом свежей человеческой крови.

Вся узкая гать на тридцать саженей вперед была превращена в сплошное месиво из щепы, разорванных сермяг, брошенных кос и дымящихся кровавых ошметков. Ни одного целого тела на настиле не осталось: механическая смерть нового века не оставляла раненым шанса на спасение.

Внизу скрипнула дверь кабины, и наружу осторожно высунулся Карл Федорович.

Инженера трясло крупной дрожью, очки его сползли на кончик носа, а лицо было белее свежего полотна. Дризен посмотрел на залитые кровью бревна, на растерзанные стволы сосен, затем медленно поднял глаза на Захара, стоявшего в клубах пара над башней с безмятежной, спокойной улыбкой на губах.

— Господи Исусе… — сипло, сдавленно вымолвил штабс-капитан, прижимая ладонь к вздымающейся груди. — Ваше сиятельство… Ведь это же… это же за три минуты… Весь отряд под корень…

— Не весь, Карл Федорович, — Захар не спеша достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой о край башенной брони и сладко затянулся крепким табаком. Янтарные глаза князя с холодной усмешкой скользнули по верхушкам дальних елей, где еще трещали ветки под ногами беглецов. — Пара десятков ушла на болота. И это превосходно. Они добегут до Белостока и расскажут своим панам, что их ждет при встрече с русской армией.

Князь бросил спичку на настил и постучал каблуком по крыше кабины:

— Прохор, цепляй трос к завалу. Расчистим гать и двигаем дальше. Нам еще нужно успеть к вечернему чаю в монастырь августинцев. Говорят, тамошний настоятель прячет в подвалах отличное английское золото, а я терпеть не могу, когда хорошие деньги лежат без движения. По коням.

Глава 25

В просторном штабном шатре, разбитом на опушке возле почтовой станции, пахло сырой парусиной, уксусом, горелым волосом и дешевым махорочным дымом.

Ветер с пущи яростно трепал просмоленные растяжки, задувая в щели полога холодную морось, но внутри стояла тяжелая, удушливая духота. На железной треноге посреди ковра чадила жаровня с углями, в которой багровели длинные пыточные щипцы и стальные спицы. Возле жаровни суетились двое заплечных дел мастеров из полевой жандармской команды — дюжие унтеры с засученными по локоть рукавами холщовых рубах, перепачканных темными засохшими брызгами.

Чуть в стороне, промокая лысину батистовым платком, нервно мерил шагами дощатый настил ротмистр Отдельного корпуса жандармов Всеволод Аполлонович Лужин.

— Ну что там еще? — с раздражением бросил жандарм, глядя на двух связанных шляхтичей, прикрученных сыромятными ремнями к тяжелым дубовым креслам. — Опять онемели? Да капните вы ему серной кислоты на запястье, черт бы вас побрал, чай не на балу у графини!

Один из унтеров виновато развел мозолистыми ручищами:

— Не берет их кислота, ваше благородие. У них под кожей заговорная дрянь сидит. Тот, что помоложе, еще взвизгивает, а седой маг только зубами скрипит. Мы ему ногти вздели, а из пальцев вместо сукровицы синий студень сочится. Родовой обет молчания на крови наложен, да еще римским понтификом благословлен. Чуть сильнее надавишь — у него жилы в горле полопаются, и отдаст концы к праотцам прежде, чем хоть слово вымолвит.

Пленные выглядели паршиво, но в их взглядах не было и тени покорности.

Старший, полковник мятежников граф Северин Радзишевский, чье родовое имение стояло под Августовом, сидел с разбитым в кровавую кашу лицом, тяжело роняя сгустки пены на разорванный ворот дорогой французской рубахи. В его мутных серых глазах горело то холодное, бессмысленное шляхетское упрямство, которое русские офицеры веками не могли вытравить из польского дворянства никакими допросами. Рядом с ним тяжело дышал молодой поручик пан Витольд — артефактор ложи, на чьем бледном лбу слабо мерцала татуировка перевернутого креста, сплетенного с крыльями белого орла. Защитный контур исправно выжигал в его мозгу любые центры памяти, стоило следователям завести речь о схронах.

Лужин бессильно сплюнул на ковер:

— Проклятые фанатики. В Варшаве через трое суток восстание, граф Берг шлет эстафету за эстафетой, требует имена изменников в магистрате, а мы из этих висельников даже названия ближайшего хутора выбить не можем!

Полог шатра бесшумно колыхнулся, впуская внутрь волну свежего, пахнущего озоном лесного воздуха.

На пороге возник Захар Натанович.

Княжич успел сменить перепачканный в придорожной грязи полушубок на безупречный темно-зеленый сюртук с золотыми свитскими пуговицами. Белый крест ордена Святого Георгия тихо покачивался на его шее в такт уверенным шагам, а в правой руке юноша небрежно покачивал трость из мореного дуба. Следом за ним, переступив через порог с брезгливой миной завзятого петербургского сноба, скользнул барон Ольденборг, сжимавший под мышкой неизменную кожаную папку для казенных бумаг.

Жандармский ротмистр вздрогнул, торопливо оправил портупею и вытянулся во фрунт, неловко приставляя руку к козырьку:

— Ваше сиятельство! Имею честь доложить: дознание продолжается, но противник применил глухую ментальную блокировку высшего римского круга. Боюсь, без вызова консисторских инквизиторов из Вильно мы от них признания не добьемся, а на это уйдет не меньше седмицы…

Захар даже не взглянул на жандарма.

Князь медленно приблизился к пыточному станку, остановившись в трех шагах от