Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Литерный эшелон за номером четырнадцать имел высший путейский приоритет: по личному распоряжению государя зеленый огонь семафоров горел перед ним от самого Петербурга, загоняя на запасные пути почтовые поезда и купеческие составы. За паровозом и тендером тянулись пять длинных двухосных платформ повышенной грузоподъемности. На них, намертво притянутые к дубовым настилам якорными цепями в руку толщиной, под просмоленными брезентовыми чехлами дремали граненые угловатые громады.

Станция встретила столичных гостей первозданным тыловым хаосом.

Вдоль путей, утопая по ступицы в жирной, чавкающей глине, стояли сотни крестьянских подвод. Измученные, тощие обозные лошади с понурыми мордами дрожали под ледяной моросью, пар валил от их мокрых боков вперемешку со смрадом конского навоза, мокрой овчины и кислого печеного хлеба. Солдаты в промокших серых шинелях внакидку, матерясь сквозь зубы, безуспешно пытались сдвинуть с места застрявшие фуры с сухарями, но сапоги увязали в трясине глубже голенища, оставляя в грязи подметки.

В ста саженях от перрона, у бревенчатого здания почтовой станции, где развевался штабной флаг генерала от кавалерии графа Мантейфеля, собралась внушительная группа штабных офицеров.

В центре стоял сам начальник тылового района, генерал-лейтенант Василий Васильевич Кологривов — легендарный кавалерийский рубака еще крымской поры, обладатель окладистых пепельных бакенбардов «по-скобелевски» и выпуклой груди, сплошь увешанной крестами и медалями. Генерал кутался в николаевскую шинель с бобровым воротником, нервно посасывал кривую пенковую трубку и от души честил коменданта станции, брызжа слюной на раскисший настил:

— Ты мне брось эти интендантские штучки, мерзавец! — гремел Кологривов басом, от которого шарахались обозные битюги. — У меня два полка улан под Суховолей мерзлую кору гложут! Где фураж?! Где овес, я тебя спрашиваю?! Почему эшелон с казенным провиантом загнали в тупик под Двинском, а сюда пропустили порожние платформы какого-то столичного баловня?!

Комендант, сухопарый капитан с зеленым от бессонницы лицом, лишь судорожно прижимал руку к козырьку:

— Ваше превосходительство… Литерный «А»! Личная царская депеша с вензелем! Сам министр путей сообщения на контроле держал, приказано было расчистить ветку под угрозой каторги…

— Плевать я хотел на ваши литеры! — рявкнул генерал, в бешенстве сплюнув под ноги. — Война на дворе! Ляхи в Белостокских чащобах гарнизоны режут, а нам из Петербурга шлют увеселительные балаганы!

В этот момент глухо стукнула подножка штабного вагона первого класса, и на деревянный дощатый перрон легко спрыгнул Захар.

Княжич явился в ставку без дорожной небрежности: поверх глухого походного мундира был наброшен короткий офицерский полушубок тончайшей выделки, крытый водоотталкивающим черным сукном, на ногах сидели безупречно начищенные юфтевые сапоги с серебряными шпорами, а на шее, притягивая взгляды подобно магниту, гордо белел эмалевый крест Святого Георгия третьей степени. Следом за ним, с сафьяновым портфелем под мышкой, ступил на доски Платон Савельевич, зорко оглядывая станционный бардак холодным взглядом столичного ревизора.

Кологривов поперхнулся табачным дымом.

Генерал смерил юношу взглядом с головы до пят, задержавшись на юном лице без единого волоска усов, затем скользнул по орденской ленте и презрительно скривил толстые губы в усах:

— Ба… Глядите-ка, господа гусары, кого нам столичный паркет подбросил. Флигель-адъютант! Целый полковник в семнадцать годков! Небось, маменька самолично Георгия на воротник пришивала, чтоб дитятко в вагоне не простудилось?

Окружавшие начальника тыла офицеры — ротмистры и полковники с щегольски подкрученными усами — нестройно, ядовито загоготали.

— Вы к кому изволили прибыть, господин свитский? — продолжал куражиться Кологривов, сделав шаг вперед и покачиваясь с носка на каблук. — Ежели с инспекцией от дамских благотворительных комитетов, так лазарет вон за теми сараями. Только шелковые подштанники берегите: у нас тут не Невский проспект, по самое брюхо затянет — и костей не сыщешь. А эти ваши жестяные повозки на платформах велю сейчас же с путей сбросить под откос. Мне овес разгружать надо, а не ярмарочные самовары на колесах проветривать!

Захар даже не замедлил шага.

Он подошел к старому кавалеристу вплотную. Ростом юноша ничуть не уступал генералу, а в его янтарных глазах не отразилось ни тени обиды — лишь та мертвая, стылая глубина, от которой у бывалых волчатников мороз дерет по загривку.

Не произнося ни слова, Захар Натанович расстегнул боковой карман полушубка, извлек сложенный вчетверо лист пергамента с широкой темно-красной сургучной печатью Тайного кабинета Его Величества и небрежно, едва ли не брезгливо, ткнул бумагу генералу прямо в расстегнутый бобровый воротник.

— Глаза разуй, генерал-лейтенант, — негромко, но с такой тяжелой, раскалывающей тишину силой произнес Захар, что смех за спиной Кологривова оборвался, будто срезанный шашкой. — Прежде чем пасть разевать, научись читать высочайшие рескрипты.

Кологривов побагровел до корней волос, рука его машинально дернулась к эфесу кавалерийской сабли:

— Щегол! Да я тебя в кандалы… под трибунал за оскорбление старшего начальника!..

— Читай, кому сказано, — свинцовым тоном оборвал его князь, и воздух вокруг его фигуры на долю секунды налился едва уловимым запахом грозового озона. — Если через две минуты я не услышу четкого рапорта о боевой обстановке, ты сдашь шпагу коменданту и отправишься рядовым в штрафную роту под конвоем моих казаков. И никакой Мантейфель тебя не отмоет.

Генерал, тяжело дыша и сопя ноздрями, вырвал лист.

Первые строки он пробежал с яростным прищуром, но по мере чтения багровый цвет с его лица начал сходить, сменяясь землистой, нездоровой серостью.

«…Всемилостивейше повелеваем… Полковнику князю Ингрийскому… Чрезвычайные полномочия командующего Особым механизированным отрядом… Право отстранения любых воинских чинов, невзирая на звания и заслуги, с преданием полевому суду на месте… Всем гражданским и военным властям оказывать беспрекословное повиновение… АЛЕКСАНДР».

Трубка выпала из ослабевших пальцев старого служаки, зашипев в грязной жиже под перроном. Офицеры свиты, заглядывавшие через генеральское плечо, испуганно отшатнулись назад, пряча глаза и вытягивая руки по швам.

— Ваше… ваше сиятельство… — сипло, с трудом проталкивая слова сквозь пересохшую глотку, выдавил Кологривов, неловко пытаясь приставить руку к папахе. — Виноват… не был осведомлен о чрезвычайных инструкциях Ставки… Донесения запаздывают…

— Обстановку, — сухо бросил Захар, забирая бумагу назад и пряча ее во внутренний карман.

— Мятежники перерезали тракт на Белосток, — торопливо затараторил генерал, позабыв о недавней спеси. — Повстанцы пана Калиновского засели в чащобах у речки Лососинки. У них нарезное оружие и конные разъезды из местной шляхты. Но главная беда не в них, князь! Дороги… Дорог нет вовсе! Грунт раскис на сажень вглубь. Наша главная ударная сила — тяжелая осадная батарея двенадцатидюймовых мортир для штурма мятежных замков — намертво села на переправе в полуверсте от станции. Четыре часа бьемся! Шестьдесят отборных ломовых коней загнали насмерть, тросы рвутся, орудия уходят в трясину по самые жерла. Если до ночи не вытащим — батарею придется бросить и взрывать, иначе