Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

крипте под главным алтарем… Третий саркофаг слева, отодвинуть плиту с гербом Сапег… Там шестьдесят железных ящиков… Лондонская чеканка… Двести тысяч фунтов стерлингов золотом и сорок бочонков пироксилина… Ключи у приора отца Мацея…

— Имена в Варшаве, — бросил Захар, не меняя тона.

— Совет десяти… Члены магистрата… — с готовностью затараторил молодой Витольд, захлебываясь слезами и пытаясь дотянуться губами до полы княжеского сюртука. — Пан Замойский… судья Домбровский… казначей Липский… Они ждут сигнала в ночь на воскресенье, чтобы открыть арсенал в цитадели и впустить повстанцев! Список с их личными подписями спрятан в корешке бревиария в библиотеке Тыкоцинского монастыря! Пощадите… только не туда… только не огонь… я все скажу, всё…

Перо Платона Савельевича скрипело по пергаменту с бешеной скоростью.

Аудитор аккуратно вносил фамилии, адреса явочных квартир, пароли и точные координаты схронов в пуще, где мятежники прятали привезенные из Пруссии карабины и фугасы.

Через десять минут протокол был закончен. Ольденборг приложил к бумаге пальцы обоих пленных, перепачканные в чернилах, заверил лист своей подписью и с хищной, довольной улыбкой поднял глаза на патрона:

— Блестяще, Захар Натанович. Здесь вся сеть мятежа от границы до Варшавы. И двести тысяч фунтов чистым золотом. За такие деньги можно построить половину нашего сестрорецкого завода без единой казенной копейки.

— Золото британской короны прекрасно послужит русскому машиностроению, — Захар небрежно стряхнул пылинку с плеча и подошел к выходу. — Платон, открой засов и впусти наших доблестных жандармов.

Брус поднялся.

В шатер осторожно заглянул Лужин, ожидавший увидеть растерзанные трупы или услышать новые проклятия бунтовщиков. Но взору ротмистра предстала картина, от которой у него отвисла челюсть: два несгибаемых лидера восстания, которых жандармерия не могла расколоть трое суток, сидели тише воды, плакали навзрыд и наперебой торопились повторить каждую строчку из исписанного листа, боясь пропустить хоть малейшую деталь.

Захар Натанович бросил папку с протоколом на грудь онемевшему жандарму:

— Принимайте работу, Всеволод Аполлонович. Списки изменников, адреса складов и маршруты связных. Телеграфируйте наместнику в Варшаву: пусть берет заговорщиков тепленькими прямо в постелях. А мы с бронеотрядом отправляемся в Тыкоцин. Пора изъять иностранные инвестиции в пользу дома Ингрийских.

Не дожидаясь ответа ошеломленного жандарма, молодой князь вышел в сырую мартовскую ночь.

Возле шатра уже гудел маговодородным мотором «Ермак», распугивая мокрый мрак фарами, а впереди лежала дорога к монастырским погребам, где русскую сталь ждала самая богатая добыча этой короткой и беспощадной кампании.

К трем часам пополуночи сырая мгла над Наревом сгустилась настолько, что даже факелы на угловых башнях Тыкоцинского монастыря бернардинцев казались мутными желтоватыми пятнами. Обитель, возведенная еще в пору былых польско-литовских войн, походила не столько на дом смиренной молитвы, сколько на хищную пограничную цитадель. Высокие трехсаженные стены из дикого полевого камня, глубокий ров, полный вязкой весенней жижи, и глухие кованые ворота чугунного литья, запиравшие единственный въезд с тракта, внушали мятежной шляхте обманчивое чувство абсолютной неуязвимости.

За воротами монастырского двора царила суета. Повстанцы, свезшие сюда казну восстания и передовой арсенал, спешно готовили обозы к утреннему маршу на Варшаву. Вооруженные британскими штуцерами шляхтичи перекликались на зубцах, монахи таскали из трапезной пузатые бутыли со сливовицей для караульных, а приор обители отец Мацей лично благословлял конных вестовых распятием из слоновой кости.

Никто за стенами не ждал беды. Считалось, что царские полки безнадежно увязли в полесских болотах под Сокулкой, а весенняя распутица надежно перекрыла любые подъезды к монастырским холмам.

Свист, прорезавший сонный туман, поначалу приняли за порыв сырого низового ветра.

Но следом за свистом из леса донеслось тяжелое, утробное рычание, от которого задрожала вода во рву. Это не было ржанием коней или скрипом тележных колес; земля гудела так, словно к монастырским холмам полз подземный пласт гранита. Часовые на караульной башне перегнулись через парапет, вглядываясь в серую мглу, и в этот миг темноту распороли два слепящих конуса электрического света.

Белые лучи фар головного «Ермака» ударили прямо в чугунные створки ворот, высветив литые гербы Сапег и массивные заклепки вековой ковки.

Шляхтичи на галерее ошалело загомонили, кто-то в панике пальнул в сторону света из карабина, пуля бессильно звякнула о броневой лоб машины, но тяжелый броневик даже не подумал замедлить ход.

Внутри стальной рубки Карл Федорович фон Дризен, стиснув зубы до хруста, перевел кулису коробки передач на высший диапазон прямой тяги. Маговодородный блок за спиной инженера отозвался сокрушительным басовым ревом, клапаны высокого давления запели на высокой, звенящей ноте, выбрасывая из боковых патрубков струи перегретого пара, которые начисто смели придорожный кустарник.

Тяжелая клиновидная таранная балка из путиловской стали, наваренная на нос машины поверх шпангоутов, хищно опустилась к самой земле.

— Держись за поручни, Карл! — крикнул князь, стоя в башенном погоне и холодно наблюдая за приближающимся чугуном ворот через узкую амбразуру.

Удар был такой силы, что столетний каменный портал монастыря крякнул и осел.

Чугунные створки, выдерживавшие в прошлые века осады казачьих полков и шведских ядер, не просто распахнулись — их разорвало в клочья. Многопудовые кованые запоры лопнули со звоном разорванной струны, пятидюймовые петли с мясом вывернуло из вековой гранитной кладки, и две половины ворот с грохотом рухнули внутрь двора, подминая под себя караульную будку и десяток мешков с овсом.

«Ермак» вломился во внутренний периметр, словно сорвавшийся с цепи мамонт.

Шестиколесная громада перевалила через груду битого чугуна, раздавила в щепы стоявшую на пути шляхетскую повозку с амуницией и замерла посреди мощеного булыжником двора, обдав оцепеневших повстанцев облаком горячего пара и запахом жженой резины.

С галерей донеслись первые запоздалые выстрелы, но круглая башня броневика уже провернулась на шариках с сухим перещелком стопора. Захар Натанович не стал тратить патроны на бессмысленную резню: короткая, в полсекунды, очередь из пулемета Ингрийского срезала деревянные перила галереи над головами стрелков, осыпав шляхту градом щепы и битой черепицы.

Следом за головной машиной в пролом ворот с ревом втянулся второй броневик, ведомый Прохором Ильичом, а за его броней на монастырский двор уже горохом сыпались спешенные донские казаки из личного конвоя князя, мгновенно беря на мушку выходы из келий и конюшен.

Сопротивление кончилось, едва успев начаться.

Отец Мацей выронил распятие в грязь, рухнув на колени перед дымящимся носом железного чудовища, а два десятка панов из местной шляхты, побросав сабли и британские карабины, в ужасе жались к сырым стенам собора, крестясь и шепча молитвы об избавлении от сатанинского наваждения.

Захар не спеша спустился по броневой лесенке на булыжник, расправил складки офицерского полушубка и огляделся.

Над двором медленно оседала известковая пыль вперемешку с пороховым чадом. Воздух звенел от