Упал намоченный 2 - taramans

как посыпалось, как посыпалось! И именно опера обеспечивают оперативное сопровождение по многоэпизодным делам, а, значит, и статистику раскрытых «розыск» пишет на себя. А участковые? А у участковых уже другой работы навалилось — не продохнуть, где уж им отслеживать то, что было выявлено месяц назад. Вроде бы начальник отделения должен биться за показатели, но попробуй-ка переспорить — переорать начальника уголовного розыска, когда и «зам по опер» чаще всего встает на сторону своих любимчиков-оперов.

«В общем, в большой семье… к-х-м-м… ничем не щелкай! Будем поступать по принципу: „С паршивой овцы хоть шерсти клок!“. Засветимся „личным раскрытием“ этого разбоя с тяжкими телесными, по остальному же — пусть пишут нам „участие“. Уж этим-то, думаю, нас не обделят!».

Не успели привезти в отдел Татьяну Рожнову, следователя, который вел это дело, как в кабинете участковых нарисовался — хрен сотрешь — начальник розыска, Гордеев Алексей Леонидович. Был этот «сыскарь» примечательной личностью: опер — каких поискать, умный, вдумчивый, мимо себя ничего не пропустит. Его знали все незаконопослушные элементы города, начиная от совсем юных, только встающих на воровской ход балбесов, до матерых, отошедших от дел «сидельцев». Внешность? Внешность тоже была примечательная: он больше напоминал своих оппонентов — высокий, худощавый и жилистый, русоволосый, коротко стриженный — как будто недавно «от хозяина». Глаза голубые, внимательные, глядящие на мир с прищуром. И руки, вечно крутящие что-нибудь: связку ключей, коробок спичек, ручку или карандаш. Так и представлялось: дай ему «финарь» и начнет крутить — вертеть в руках с перебросами и перехватами, а потом заиграет, тыкая между пальцами в стол — все быстрее и быстрее. Вроде бы нервный, но лицо его было чаще всего спокойным, даже чуть отстраненным, с легкой улыбкой.

«Партаков на руках ему не хватает для полной картины, а так бы: вор авторитетный, хожалый до „хозяина“!».

Следом за начальником розыска, в кабинет просочился и Калмаков. Просочился, постоял у стеночки «сиротой казанским», а потом — глядь, а он уже на стуле развалился, как у себя дома.

«Вот такие они, опера: их в дверь выпроваживаешь, а они в окно лезут; им палец в рот, а они норовят всю руку отхватить. Наглецы как на подбор. Хотя работа у них такая… И деформация профессиональная настолько глубока, что даже на пенсию „сыскарь“ выйдет — все одно будет присматриваться, приглядываться, прислушиваться — информацию накапливать. Зачем? Да хрен его знает — привычка!».

У самого Васильева опыт работы в розыске был небольшой: меньше трех лет пробегал «на земле» в Тюмени, после своего глупого перевода — в той, прошлой жизни. И одно понял: «нам такой хоккей не нужен!». Сложное отношение было у Сергея к оперативной работе, да и к людям, эту работу исполняющим. В двух словах и не объяснить, но… Работа опера пропитана фальшью чуть менее чем полностью. В отличие от других служб, «сыскари» все свое время проводят в контакте с жуликами всех мастей, а это, знаете ли, накладывает… Уяснил Васильев за прошлую жизнь, что даже обыденно, может, даже — по-приятельски, общаясь с операми, нужно не забывать, что они опера. Фильтровать «базар» нужно. Ты ему расскажешь, как на рыбалку съездил, а он в памяти отложит: куда, с кем, что пили, что поймали — а вдруг пригодится? Ты ему — как весело провели время с красивыми девками, а у него «диктофон» в башке пишет: кто был, с кем был, кто и с кем, а может, даже — как «кувыркался», что пили, да за чей счет. И где сия информация может быть применима, да каким боком вылезет — поди узнай! Так что… Нет, общаться-то все одно придется, но — думай, что говоришь!

У хорошего опера «на связи» всегда несколько «агентов». А агенты эти — кто? Да те же воры, бандиты и прочий «деклассированный» элемент. И чем этот вор успешнее в своем ремесле, чем большим авторитетом пользуется у своих дружков — тем ценней он как агент: знает больше.

«А ты с ним беседы задушевные ведешь, даже — возможно — водку пьешь, „за жизнь“ разговоры разговариваешь. Его по-хорошему, в тюрьму надо засунуть, но… Шалишь! А кто тебе тогда „расклады“ даст? И даже „отмазывать“ приходится, выводить из-под удара Фемиды, чтобы и дальше „контакт“ работал. Там такие комбинации крутить приходиться — киношный Штирлиц отдыхает! И информацию добыть, и агента перед жуликами не засветить, и от закона „отмазать“. Не, ну его нах, работу такую. И мозгу приходится постоянно напрягать, да и… Противно! Вот честное слово — противно. А значит, я к оперской работе не гож. Да и пусть! Как говорится, „дахусим“!».

— Ну что, участковые, делиться будем, что накопали? — с улыбочкой спросил главный опер района.

— Ишь ты! — фыркнул Сергиенко, — Делиться? А нам чего с этого обломиться? Вот смотри, Серега, до чего же люди до чужого добра жадные: мы, значит, каблуки на башмаках снашиваем-стаптываем, бегаем — язык на плечо, запыхались, по́том изошли, а они такие — делиться. Леш… А чего это мы должны делиться?

Пашка, конечно, выкаблучивался, цену набивал: делиться придется, здесь уж никуда не денешься — не осилят к «реализации» весь массив информации участковые. А ведь там, как в той жиле, можно еще копаться и копаться.

«Как там было в мультике: „Полетели! Там столько вкусного!“. Но, что верно: даже с помощью следаков, все наизнанку мы не вывернем. Да и когда нам этим заниматься? Пашка сейчас потыкает носом „уголовку“, чтобы запомнили получше, благодаря кому „висяки“ были раскрыты, да и вывалит все!».

Глава 20

Пока Пашка куражился, но так — в меру, Васильев исподволь разглядывал оперов. Руслан сидел, скучая, разве что в носу не ковырялся, а Гордеев, с легкой улыбкой на губах, кивал в ответ на спич участкового.

«Да хрен ты их проймешь: не те люди. И сейчас даже если сделают вид очень благодарных, то уже выйдя из кабинета, встряхнуться как от ненужной шелухи, и пойдут свои дела делать!».

Наконец, Сергиенко замолчал, с раздражением от понимания того же, о чем только что подумал Серега, перевел взгляд с начальника розыска на опера, вздохнул и подал Гордееву листы с объяснениями бандитов-разбойников.

«Главопер» внимательно