Упал намоченный 2 - taramans

работаю много, а сплю — мало. И еще регулярно… Размножаюсь. Хотя — не приведи, господь! Пусть будет: тренируюсь в размножении. Упорядочить свою жизнь? Ну-у-у… А зачем? Это молодость, старина! Это молодость и это — прекрасно! „Время собирать камни и время разбрасывать камни“, — говорите? По-моему, перепутали порядок: сначала мы разбрасываемся всем — камнями этими, временем, здоровьем, да-да — той же спермой. Налево и направо! А вот потом, когда становимся умнее… Или — когда здоровье становится хуже? Парадокс: здоровье хуже, но ума прибавилось. Глупо и обидно. Нет бы — и ума прибавилось, и здоровья. М-да… А разбрасывать камни в старости — это вообще маразм какой-то. В молодости мы разбрасываемся, именно — в молодости. А в старости, кряхтя, попердывая, скрипя суставами и посыпая все вокруг песочком — вот тогда мы и начинаем собирать камни. Да, в почках, в печени… Где еще камни собираются? В суставах, да. И в венах. Там не камни? Ну, один хрен — мусор всякий. Так что… Как там пел Газманов младший? „Живи, пока молодой, мальчик…“. Вот и будем жить, а не камни собирать. Придет время и тогда… А оно, сцука, быстро придет — оглянуться не успеешь!».

— Ну, что, гражданин Сидоркин, — Васильев посмотрел на хмурого мужика, сидящего перед ним и фонящего перегаром, — Значит, бухаем, да? Именно: не пьем, а бухаем. Есть разница, знаешь ли…

— А в чем, по-твоему, разница, — пряча улыбку, спросил у Сереги сидевший за соседним столом Сашка Сысоев.

— Разница? Разница — во всем. Разница в методике и способах пития. Пьяница, он — что? Он попивает горькую, тихо, спокойно, даже прячась от посторонних граждан. Ему совестно, ибо он понимает, что он пьяница. А бухать — это совсем другое, нечто более разухабистое, громкое, мешающее жить как родным и близким, так и посторонним гражданам. Вот Сидоркин — именно бухарик.

— Чего это… — невнятно пробурчал Сидоркин.

— Как это — чего? Ты в трезвяке сколько раз за этот год был?

— Ну-у-у… — почесал грязные, свалявшиеся волосы Сидоркин.

— Не морщи лоб, я тебе скажу: четвертый раз ты был в трезвяке. И это — за этот год! А года того — меньше половины. А скажи мне, сколько раз ты семью гонял? А? Не помнишь?

— Так, Зинка-сучка сдает!

— И правильно делает, что сдает! На кой такой муж нужен, если пьет, не просыхая, кулаки распускает, детей обижает.

— Детей… Там Людка-проститутка выросла уже, подол — выше жопы, ходит — перед парнями пиздой трясет…

— Ты бы рот закрыл, оратор. Сидишь здесь, в казенном присутствии, при офицерах МВД лаешься как сапожник. На пятнадцать суток захотел, лишенец? Так вот… За домашние дебоши тебя привозили — я посмотрел по нашим журналам — уже четвертый раз. За те же полгода. Значит — что?

— Что? — исподлобья уставился на него дебошир и бухарик.

— Значит, мы с тобой поедем сейчас в больничку, в наркологический кабинет. Там тебя доктор посмотрит, и освидетельствование выпишет. Ты же на учете состоишь? В-о-о-т… И на тебе — предостережение официальное о прекращении пьянства и бесчинства. Третье, кстати, предостережение. Это говорит о чем?

— О чем? — насупился Сидоркин.

— Это говорит о том, что еще раз… Слышишь? Еще раз и ты поедешь в ЛТП. Годика на полтора, а то и на два. Там тебя приведут в норму, полечат. Поработаешь, конечно. И вернешься нормальным, полноценным членом общества. Не знаю, правда, насколько тебя после этого хватит… Но то дело другое: в ЛТП для таких, как ты, мест всегда хватает. И вот еще что скажу, Сидоркин, прежде чем мы с тобой отправимся в путь недолгий… Не я тебя вчера забирал, вот в чем закавыка. Если бы там был я, и, если бы ты на меня вчера пасть раззявил, как это сделал на других сотрудников милиции, я бы тебе накатил, веришь — нет, накатил хороших таких пиздюлин. Видишь ли, Зинка у него — сучка, а дочь Людмила — проститутка… Жена впахивает на двух работах, чтобы семью содержать, и дочка-восьмиклассница, умница и красавица, и всей вины ее — то, что батя ее — алкаш вонючий, и козел безрогий. В общем, не зли меня и скажи спасибо, что не я твой участковый, вот приедет старший лейтенант Ложников, он и будет с тобой решать: в ЛТП, в тюрьму или еще куда…

Глава 21

Сергей неторопливо ехал по центральной улице «подгорщины» и тщательно вглядывался в переулки, проулки и прочие тропки, ведущие к речушке Аян. Периодически останавливался, оглядывался, пытался увязать картинку здесь и определить то, что расположено на горе. Никак не удавалось «привязаться» к воспоминаниям из будущего. Где-то здесь потом сделают дорожную развязку и несколько выходов к пешеходной зоне вдоль речки, но вот — где? И многих домов уже не будет, проулки эти застроятся другими, и наоборот — появятся новые проходы и проезды. Еще пуще сбивали с толку кусты тальника — то густые, не продраться, то прореженные живущими здесь людьми.

«Речка эта — она тоже интересная: вроде бы в середине лета — ручей ручьем, шириной ну максимум метра четыре и глубиной в полтора, а поди ж ты порой такие места случаются, что и омута по четыре метра глубиной — не редкость. А сколько здесь ежегодно людей тонет — мама дорогая! И ребятишки — пацаны в основном, и взрослые люди… Ну, те-то — понятно, как правило, по пьянке все происходит. И ведь уже выкопали вон там, чуть подальше, котлован неплохой, дорожку туда сделали, мосток через речку — чтобы было где покупаться и отдохнуть населению, чтобы не лезли в воду где попало, но — нет, если наш человек увидит табличку: „Купание запрещено“, он именно здесь в воду и полезет. Это как со столбами: „Не влезай — убьет!“. Пытливый русский ум и наплевательское отношение к любого рода запретам!».

Серега уже пару раз останавливался, даже проходил к речушке, оглядывался, но никак не мог найти ни пожарища — от бывшего дома того прохиндея, ни — тем более — металлического