Вера стада - Джеймс С. А. Кори

спросил Корхем. – С расчисткой мы закончили, теперь вверху проложим перила, а внизу устроим дворик. Можно будет любоваться с высоты на всю компанию. Классы разместим на восточной стороне, вырастим из кораллов лестницы, как у Оверсинской стены в Зашинском медри. Видели их?

– Только на снимках, – ответил Дафид. – Своими глазами – нет. В те времена я был домоседом.

Корхем рассмеялся и по-приятельски хлопнул его по плечу – по тому самому месту, которого коснулся Экур-Ткалал.

– Фердан Беллен распишет стену напротив окон сценами из человеческой истории. Если выйдет по-моему, наши дети будут расти среди нашего наследия. Мы возродим искусство Анджиина – здесь или там, куда нас отправят.

Судя по речам Корхема, на него повлияла Ууя Томос. Дафид видел в них отражение собственного замысла.

– Жизнь детей станет лучше благодаря вам. Знайте об этом. Ваша работа сделает их жизнь лучше.

Бастьен посерьезнел.

– Благодарю вас. Именно это, видите ли, поднимает меня по утрам с постели. Именно это.

– И меня, – сказал Дафид, не слишком покривив душой.

Ууя Томос стояла у подножия высокой лесенки, подперев опору ногой, чтобы та не поехала. Ее волосы, взмокшие от пота, облаком окутывали лицо. Она улыбнулась, и Дафид заметил, что один зуб у нее белее остальных. Керамический протез еще не пожелтел от времени.

– Надо полагать, вы снова желаете поговорить наедине? – насмешливо спросила она.

– Если вы не против.

Она дважды свистнула, и к ней подбежал широкоплечий темноволосый мужчина. Дафид знал его и помнил по имени. Когда-то он пользовался громкой известностью как политик. Дафид видел его выступление в суде планеты. Теперь это был немолодой строительный рабочий, державший лестницы и имевший дело с тремя тысячами представителей людской доли вместо миллиардов анджиинцев.

– У вас мрачный вид, – заметила Ууя Томос, когда они вышли в устроенную Корхемом для рабочих зону отдыха. Широкие лавки с тазиками, полными воды, керамические чашки, на блюдах – виноград из гидропонных садов и дрожжевой сыр, неотличимый от настоящего.

– Я только что встречался с карриксом. Они требуют послать еще триста человек. И потом, я все испортил.

– Да ну? – Ууя, крякнув, опустилась на скамью. – Как же вы сумели?

– Мы не укладываемся в график. Без Тоннера нам не успеть. Он был гением, а этот новый… он ничего не понимает.

– Или понимает, но выбрал другую стратегию.

– Он нас всех погубит. Или я всех погубил. Или… о господи, хоть бы мы не втягивали в это детей.

– Не то слово, – согласилась старуха. – Но такое всегда бывало в истории. Ни в одну из эпох ребенка не ждал безопасный мир, и все-таки мы заводили детей. Это же ваша идея, помните? Пристроить к каждой спине по рычажку. Думали, вашей спины это не коснется? – Не дождавшись ответа, она потянулась к блюду и взяла горсть винограда. – Они нас не понимают. Карриксы. Человечество для них непостижимо. Только посмотрите, что они натворили. Элита планеты. Казалось бы, загребли лучших из лучших, а мы тут суетимся, пытаясь вырастить что-нибудь съедобное и открыть школу. Хотите знать тайну?

– Хочу, – сказал Дафид.

– Элита стоит на плечах рядовых людей, – поведала она. – На Анджиине у них были подчиненные. У каждого был тот, кто стирал ему белье и готовил обед. Мастера своего дела, любовники, супруги, помощники. Дети. Лаборанты и ассистенты. Корхем проделал блестящую работу, превратив академических ученых, художников и высших чиновников в строителей, но на Анджиине нашлись бы бригады куда лучше этой. Только тех бедолаг сюда не взяли, в отличие от нас. Как вы думаете – почему?

Дафид сел с ней рядом, уперся локтями в колени.

– Потому что карриксы умеют меняться, – сказал он. – Они постоянно меняются. Каррикс не только осваивает новую работу, но и обновляет свое тело. Увеличивается и уменьшается, отращивает новые железы, меняет пол… Каждый из них теоретически может стать любым другим, вот они и обращаются с нами так, будто мы тоже на это способны.

– Вы начинаете понимать, почему они победили, – ведь у них каждый может превратиться во что угодно, в то, что требуется.

– Но не все меняются, – возразил Дафид. – Есть только одна Совран.

– Исключения – это самое интересное, – сказала старуха.

– Вот бы договориться с их врагами и устроить хаос. Чтобы те им воспользовались.

– Чем это вы занимаетесь?

– Мне больше не с кем об этом поговорить… – начал Дафид, но старуха отмахнулась от его слов, как от комаров.

– Не надо ни с кем об этом говорить. Вообще. Пусть эта хрень остается внутри вас.

Дафид не шевелился. На его глазах выступили слезы, которые он не сразу заметил. Он заговорил глухо, через силу:

– Погиб еще один из нашей группы. Рикар Доматин. Во время сражения что-то случилось с его спасательной капсулой. Его больше нет. И я не знаю, как к этому относиться.

– Горевать? Как делают обычно.

– Я горевал. На встрече с карриксом я предался скорби и тут же напортачил. Рассказал Экуру, что Бран хочет избавиться от охраны. В моем изложении это выглядело так, будто низшие – животные! – отдают приказы карриксам.

– Ох…

– Я сумел выпутаться, но ведь я знал, что так нельзя. Я бросил ему вызов, и в лучшем случае он сломал бы мне ногу. А мог и убить. Я растерялся. На время забыл, что мы живы только благодаря ученым. Я не могу позволить себе растерянности. Не могу позволить себе эмоций.

Ууя Томос поскребла себе подбородок так, будто на нем росла щетина.

– Вы слышали о поучительных мифах? Я написала о них книгу, но в сухом, академичном стиле. Не стану упрекать тех, кто не читал.

– Я не читал.

– А я вас не упрекаю. Есть множество мифов и религиозных преданий. Вы рассказываете людям легенду о справедливости, которую позаимствовали у меня. Бог накажет злодеев и вознаградит праведников, сколько бы ни пришлось ждать. Есть еще легенды о возникновении сообществ. Объяснительные легенды, помещающие бытовой опыт в метафорический контекст. Я исследовала те, которые объясняют менопаузу. Имеется немало хороших легенд о менархе и менопаузе.

– Эти тоже прошли мимо меня.

– Поэтому вы и остались холостяком, – не моргнув глазом заявила она. – Но поучительные мифы не призваны нести утешение. Они рассказывают правду. Из них можно извлечь одно-единственное утешение: кто-то еще видит мир так же, как ты. В них с хорошими людьми порой обращаются плохо, и справедливость не торжествует. Зло процветает, а бог это допускает. Болезни приходят, прореживают человечество и уходят, и ни рассудок, ни чувства не подскажут, кого они убьют, а кого пощадят. И во всех таких мифах постоянно звучит мысль о том, что с этим можно сделать.

– Догадываюсь. Ничего.

Опять она усмехнулась. Белый зуб в ряду цвета слоновой ости.

– Всё. Делай, что можешь, даже если кажется, что это бесполезно. Разгребай дерьмо, которое валится на тебя, и надейся, что оно закончится раньше, чем твои силы. Это нечто