Охотник. Лавка - Гоблин MeXXanik

а затем ударил в глаза так ярко, что пришлось зажмуриться. Агафья резко потянулась к сумке. В ушах появился тихий звон, сначала едва заметный, похожий на звук далёкого колокольчика. Он становился все, заполнил голову, заглушив голос Агафьи и даже собственное дыхание. Я попытался сделать шаг назад, но нога словно застыли в чём-то вязком. А затем реальность подернулась…

— Не смотри ей в глаза, — едва успел произнести я перед тем, как наступила темнота…

Глава 31

Принятие

Первым, что я ощутил, был холод. Такой сильный, что я зябко поежился. Пахло гарью и кровью. А где-то впереди слышались крики. Ладонь сама легла на рукоять клинка, которого секунду назад при мне не было.

— Морок, — произнёс я.

Собственный голос прозвучал глухо и как-то непривычно, будто слова произнёс кто-то другой, стоявший в нескольких шагах от меня. Но понимание творящегося немного успокаивало.

Я прекрасно знал, где нахожусь на самом деле. В подвале старого приюта, рядом с Агафьей. Передо мной стоял призрак воспитательницы, которая каким-то образом умудрилась просуществовать здесь десятки лет, питаясь детским страхом и чужими жизнями.

Нужно было всего лишь держать это в голове.

— Это просто морок, — повторил я. — Просто морок.

Я медленно огляделся. Вокруг простиралось знакомое поле, покрытое грязным, местами уже истоптанным снегом. Вдалеке горели несколько домов. Пламя лизало почерневшие балки, над крышами поднимался густой дым, который ветер тут же растягивал по низкому серому небу. Где-то кричали люди.

Я знал это место, и оттого становилось только хуже.

— Решила показать мне прошлое? — спросил я, пытаясь определить, откуда именно доносится чужое присутствие.

Ответа не последовало. Вместо этого справа послышался хруст снега, и этот звук заставил меня обернуться.

Из клубов дыма появился высокий мужчина в сером плаще Братства. На груди темнела расплывшаяся от крови ткань, левая рука безжизненно висела вдоль тела. Он шёл ко мне медленно, оставляя за собой цепочку рваных следов.

— Марек, — тихо произнёс я, и мужчина остановился. На бледном лице Серого появилась усталая улыбка.

— Всё-таки помнишь, — тепло произнес он, и я кивнул. Но ладонь словно сама собой сжала рукоять клинка.

— Ты мёртв.

— Знаю, — спокойно произнес охотник, будто речь шла о чём-то обыденном, и указал на рваную рану на груди. — С таким долго не живут, Герман. Даже люди вроде нас.

За его спиной появилась вторая фигура, потом третья. Люди выходили из дыма один за другим. И среди них было слишком много знакомых лиц.

Охотники из Братства, стражники, несколько деревенских. Даже женщина, которую мы когда-то вытащили из логова упырей слишком поздно, чтобы успеть спасти от заражения.

Я помнил ее лицо. Потому что я сам читал отходную молитву, а затем нанес удар милости. А теперь она стояла немного в стороне и смотрела на меня. И в ее взгляде не было злобы или ненависти. Только умиротворение. Заметив, что я обратил на нее внимание, она приветливо улыбнулась.

— Я понял, — произнёс я. — Хочешь вызвать чувство вины.

Слева раздался знакомый женский смех, и я резко повернулся. Возле горящего дома стояла та самая ведьма. Совершенно такая, какой я запомнил её в последние минуты собственной жизни. Светлые волосы спутаны, по щеке тянется тонкая полоска крови, а в глазах горит знакомое насмешливое безумие.

— Ты всё пытаешься объяснить, Герман, — произнесла она. — И да, предвосхищая твой вопрос, отвечу: я тоже мертва. Благодаря тебе.

— Не уверен, что мне должно быть стыдно, — покачал головой я и она усмехнулась:

— Конечно нет. Ты ведь охотник.

Последнее слово прозвучало с насмешкой. Ведьма же направилась ко мне:

— Охотник всегда прав. Решает, кому жить, а кому умереть. Кто человек, а кто уже стал настоящим чудовищем, который достоин только смерти.

Я молчал. Потому что прекрасно понимал, чего добивается навь. Она не собиралась заставлять меня поверить в происходящее. Это было бы слишком очевидно, да и плохо реализуемо. Ей нужно было заставить меня сомневаться.

— Скольких ты убил? — поравнявшись со мной, спросила ведьма.

— Не считал.

— А зря. Возможно, тогда понял бы, что между нами куда меньше разницы, чем тебе хочется думать.

Ведьма по-птичьи склонила голову и с интересом посмотрела на меня:

— Есть одна существенная.

— Какая?

Я взглянул ей прямо в глаза и твердо произнес:

— Я не ел детей.

Улыбка мигом сошла с лица ведьмы:

— Фи, как грубо, — поморщившись, холодно произнесла она.

И почти сразу мир вокруг дрогнул. Исчезли горящие дома, а снег под ногами почернел и рассыпался, превратившись в пепел.

Я зажмурился и открыл глаза. Теперь я стоял в длинном, сыром каменном коридоре. На стенах были закреплены горящие лампы, а в узких нишах висели знаки Серого Братства. Откуда-то издалека доносился размеренный колокольный звон.

На мгновение сердце сжалось. Я оказался дома, в котором прошла почти вся моя прежняя жизнь.

Ноздри уловили едва заметные, но очень знакомые запахи ладана, старого камня и вареной каши, которой нас кормили на завтрак в трапезной.

— Скотина, — пробормотал я.

Из-за поворота появилась женщина, и я замер, глядя на нее. Она шла медленно, поправляя рукав простого тёмного платья. И она тоже была мне очень знакома. Только в отличие от недавней ведьмы, я ее не убивал. На секунду внутри меня всё оборвалось. Это был моя мама. Такой, какой я запомнил её ещё до Братства.

Она тоже заметила меня. Остановилась, взглянула в мою сторону:

— Герман? — удивленно спросила она и улыбнулась. — Вот ты где.

Я прекрасно понимал, что передо мной никого нет. Даже мог перечислить признаки морока, которые сейчас ощущал. Например, воздух был чист, без запаха спертости, сырости и плесени. Да и пламя ламп горело слишком ровно. Ни я, ни «мама» не отбрасывали тени. Но всё это вдруг стало совершенно неважно.

Мама подошла ближе.

— Я тебя искала, — мягко произнесла она, и я почувствовал, как сам сделал шаг навстречу.

Замер и покачал головой:

— Нет.

Улыбка на её лице дрогнула.

— Что? — удивленно уточнила она.

— Не получится.

— Герман… — начала было мама, но я ее оборвал:

— Ты никогда так меня не звала.

Женщина замерла, и я слабо улыбнулся и пояснил:

— Называла меня Геркой. Особенно когда сердилась.

На лице матери появилось удивление. А потом знакомые черты потекли. Улыбка растянулась чуть