Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

шумная суета, а большой плакат у входа казённо извещал о её причине – с 20 по 23 апреля здесь проводится «семинар командиров и комиссаров студенческих строительных отрядов г. Ленинграда».

– Забавно… – крякнул Андрей, иным ухватом берясь за тяжёлый Ясин чемодан. – Всё-таки сюда не отдыхать приезжают! Статусное место.

– Коне-ечно… – затянула девушка, пиная шишку. – Это же «Зеркальный»! Его с самого начала таким и задумывали – не просто пионерлагерь, а как бы школу лидеров, чтобы актив пестовать. Сюда ещё пятиклассниками попадали разные, там, комсорги, председатели советов дружин, старосты… Летом – пионерский и комсомольский актив, весной и осенью – студенческий. Так что на особый релакс можешь не рассчитывать! Гонять буду-ут…

…Первый день семинара и впрямь выдался тяжёлым. Сначала общее собрание, час спустя – установочные доклады, после обеда – техника безопасности, всякие хозяйственные вопросы, комсомольская работа в отряде, разбор прошлогодних конфликтов на объектах… И потом ещё какое-то совещание, где один очень бравый инструктор из обкома ВЛКСМ втолковывал, что командир должен быть требовательным, комиссар – идейным, а оба вместе – бодрыми и дисциплинированными.

К вечеру бодрость у большинства сменилась усталой злобой. Что же до дисциплины… Яся сцедила улыбку в кулачок.

Расселяли участников и участниц в полном соответствии с благочестивыми нравственными идеалами – мальчиков с мальчиками, девочек с девочками.

Комнаты, где летом жили вожатые, выглядели как номера в дешёвой гостинице: двенадцать квадратных метров, две узкие кровати, стол, два стула, шкаф, электрочайник, санузел с душем, а через тонкие стены было слышно, о чём спорят соседи.

Именно перед заселением к Ясе и подошла Ольга Санникова, комиссар отряда «Малахит» из Горного института: высокая, худощавая, белокожая, с короткой светлой стрижкой, острым носиком и хитроватыми, чуть раскосыми голубыми глазами.

Яся сразу подумала: лисица-альбинос! Не потому даже, что Санникова походила на лису, просто во всём её облике – в прищуре, в улыбке, в шустрой сноровке – чувствовалась озорная, весёлая сообразительность.

– Акчурина! – окликнула Ольга деловито. – У тебя с Соколовым как? Серьёзно?

Яся посмотрела на неё очень внимательно.

– А с какой целью интересуешься?

– С практической! – приглушила Санникова уверенный голос. – Наш командир, Виктор Шмидт, тоже человек не чужой. Мне! Но расселять нас, как ты понимаешь, будут по половому признаку, а не по степени взаимной нужности.

Акчурина на секунду смолкла, хотя и разумела дальнейший ход мысли «лисицы-альбиноса».

– И?

– Сделаем просто, – деловито сказала Ольга. – Ты якобы селишься со мной. Шмидт – с твоим Соколовым. После ужина меняемся. Виктор – ко мне, ты – к Андрею.

Яся вопросительно повела бровью.

– А если надумают проверять?

Санникова негромко фыркнула.

– Кто? Здесь тебе не Смольный! Мёртвый сезон, корпус полупустой, полиции нравов вроде нету. Главное – утром не путаться, из какой комнаты выходишь!

Яся ощутимо расслабилась.

– И давно ты всё продумала?

– А днём ещё! – на Ольгиных щеках заиграли ехидные ямочки. – Пока обкомовец толковал про моральный облик!

– Убедительно толковал?

– Вдохновляюще! – хихикнула Санникова.

Там же, позже

К вечеру всё и устроилось – почти само собой. Нет, я вполне понимаю составителей «Морального кодекса строителя коммунизма», и даже разделяю их высокие порывы, но всё же «светлый путь» в «прекрасное далёко» лучше мостить асфальтобетоном, а не благими намерениями.

По спискам Яся с Ольгой жили в седьмой комнате. Я и Виктор – в одиннадцатой. Но жизнь, эта великая негодяйка, всё расставила по своим местам.

Сразу после ужина, короткой суеты в коридоре и обмена ключами в толчее у столовой, Виктор исчез вместе с Ольгой, а Яся пришла ко мне – с таким видом, будто именно так нас и заселили с самого начала.

– Ну что, товарищ командир, – сказала она, запирая дверь. – Облико морале не пострадало?

– Держится пока, – фыркнул я, с каким-то болезненным интересом высматривая в подруге изменения, привнесённые замужеством. Но их не было. Ясмина оставалась всё такой же – умной, милой, сексуальной, желанной…

– Значит, надо испортить! – лихо заявила она.

– Идейно? – вытолкнул я первое, что пришло в голову.

– Практически! – сладко улыбнулась Яся.

Бросив на стол свой портфель, она скинула туфли, и босиком продефилировала к окну. Визгливо звякнули колечки отдёрнутой шторы. За стеклом темнели вековые сосны.

Они плавно покачивали колючими ветвями, то ли прощаясь до утра с закатившимся солнцем, то ли убаюкивая мозговитых двуногих. Да и весь наш корпус неспешно смыкал день с ночью.

В коридоре хлопнула дверь, кто-то хрипло засмеялся, потом женский голос шикнул: «Тише, вы не на танцах!» Где-то совсем рядом коротко загудели трубы: соседи принимали душ.

«Она тогда ко мне придёт, – крутилось в моей бедной голове, – когда весь мир угомонится, когда всё доброе ложится, и всё недоброе встаёт…»

Ясмина сама пришла, но мне и этого мало. Мои губы пересохли, сердце билось часто и гулко, пища в висках, а я упрямо не давал воли рукам.

«Хочу, чтобы она – первая!» – капризничало гадкое нутро…

Ясин взгляд остановился на узкой гостиничной койке, где я восседал в позе грустного йога. Второе ложе примыкало к дальней стене, но четыре отчётливых отпечатка кроватных ножек на линолеуме ясно показывали, что обычно спальные места сдвигали.

– Ага-а, – выразительно протянула девушка. – Руссо студенто – конгениале. – Ещё раз оглядев комнату, она решительно шлёпнула ладонями по бёдрам. – Дюша, хватит раздевать меня глазами. Я соскучилась! Мне что, одной всё двигать? Давай, помогай!

Когда за окном окончательно стемнело и общежитие постепенно затихло, мы с Ясей вовсе не лежали в обнимку, не млели в утолённой близости, а сидели рядком да шуршали бумагами, кутаясь в одеяло.

Свет настольной лампы под белым абажуром падал на выложенные листы, на клетчатую тетрадь, на раскрытую записную книжку с золочёным тиснением: «Делегату XXVI конференции Ленинградской областной организации ВЛКСМ». Такие подарочные ежедневники сами комсомольцы окрестили «блокнотами агитаторов»: пожарно-красные, предназначенные для важных, значительных слов… которые потом обычно превращались в списки покупок, номера телефонов и шпаргалки для экзаменов.

У Яси, впрочем, в её блокноте уже полчаса росли стрелки, скобки, прямоугольники, даты и короткие подписи. Девушка сидела на пяточках, сомкнув колени, а я примостился рядом. Мои вытянутые ноги не умещались под одеялом и свешивались с кровати, пробираемые холодком, но поджимать их под себя было лень. А своё пристальное внимание я делил фифти-фифти – то косился на вздрагивавшие, упруго качавшиеся груди Ясмины, то следил за тем, как она водит карандашом по бумаге.

Электрочайник на столе тихо щёлкнул и выключился[24].

– Всё, – молвила Яся с облегчением. – Кажется, я поняла, где именно твоя Сущность темнит.

– «Темнит» – это мягко, – хмыкнул я. – Скорее, брешет