Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

«Заявление: „Прошу принять меня во́спирантуру“. Резолюция декана: „Атказать“».

– Веселится и ликует весь народ… – прокряхтел я.

– Ой, пошли, пошли! – спохватилась Ясмина.

Мы дошагали до лестницы в левом крыле, тревожно принюхиваясь к манящим запахам, что струились из дверей столовой. Но нам не туда, нам наверх.

Нарочито пыхтя (чтоб Ясе жальче было), я одолел пару пролётов. Вдаль уходили набитые шкафами коридоры, хлопали двери лабораторий и учебных классов, громадным ульем гудела кафедра астрономии. Но нам ещё выше, на третий, где деканат – и комнатка факультетского комитета ВЛКСМ.

– Пришли, пришли! – обрадовала меня «проводница», распахивая двери.

Да это даже не комнатка, подумалось мне, а каморка – стол, стулья и битый, разрисованный ПРО-ШКА – про(фсоюзный) шка(ф).

– Куда? – сипло интересуюсь я.

– Сюда, сюда! – суетится комсорг, и торжественно провозглашает: – Груз принял!

– Груз сдал! – выдыхаю я, освобождаясь из канцелярского плена.

Теперь мне хотелось шагать неторопливо, отдуваясь… Или, скажем, посидеть на лавочке, обмахиваясь газетой… А ещё лучше – в мягком креслице, прихлёбывая… Ну, что-нибудь прихлёбывая.

Убогие мечты скукожились и осыпались – меня под руку взяла Яся.

– Как Крым? – бодро поинтересовался я. – Как море?

– Море холодное, – заулыбалась девушка, – а Крым прекрасен. – Её губы дрогнули. – Дюш… Ты ведь не об этом хотел спросить?

Я глубоко, очень глубоко вздохнул, чуя, как лёгкие распирают рёбра.

– Знаешь, – сказал затруднённо, – раньше меня раздражал этот «манерный» Гамлет. Ну, чего он ноет постоянно, да ещё в одиночку? Мужчина мучается молча – и действует. А этот ходит, и ноет! Ходит, и ноет! Потом только до меня стало доходить, что страдают напоказ лишь манипуляторы разного пошиба… – я хмыкнул. – А, в общем-то, к ним можно и актёров приписать – тоже, ведь, манипулируют зрительскими симпатиями! Хм… Мысль утерял… И чего это я завёл про «шекспировские страсти»? Чего прямо не сказать? Ясь… Я и раньше был виноват, что смотрел в одни зелёные глазки, а надо было замечать серые… А теперь на мне как бы двойная вина.

– Из-за того, что я – с Марковым? – залилась румянцем Ясмина. – Дюш, ты же всё прекрасно понимаешь. Свадебный вариант – это был единственный выход из нашего треугольника! И кому было выходить, кроме меня? Ну, не Томочке же! Правда? И в чём ты винишь себя? В том, что я несчастна? – она тихонечко рассмеялась. – Дюш, я счастлива! Я счастлива с самого дня моей свадьбы, с момента нашего танго! Понимаешь? Я любила тебя – и люблю, но вдруг понять, ощутить, прочувствовать, что и я любима… Это счастье, Дюша! И мне больше ничего не надо! Нет, ну, конечно, я не из тех Прекрасных Дам, у которых весь смысл жизни – высматривать в окошке возлюбленного. Меня много чего интересует, помимо амурных воздыханий. В науке, например. Но этого я добьюсь сама! И… Не растравляй себя зря, Дюш. Поверь, я не плачу в подушку ночами – у меня есть ты, и этого никто не отнимет. И сама не отдам!

– Да я понимаю… – смущённо закряхтел я. – Сам себя убеждаю, разбираю ситуацию, раскладываю, доказываю, но… Нет, бывают дни, когда я ни о чём таком, вообще, не думаю, а потом как навалится… – сморщась, я отчётливо забрюзжал: – И ещё «пупсик» этот!

Яся мягко улыбнулась, как старшая сестра непутёвому братику.

– А вот не стоит думать о Маркове плохо. Он спокойный, порядочный… Умеренный – и умный. Марков не просто так читает студентам лекции по материаловедению – он в этом разбирается, наверное, лучше всех в Политехе! – девушка лукаво прищурилась. – И он симпатичный. Все мои подружки иззавидовались! Им всё равно, что между ним и мною нет чувств. Главное, что Марков – состоятельный! У него машина, дача, квартира трехкомнатная… Там, на Гражданском проспекте – видел, может? – целый ряд симпатичных двухэтажных домов с арками в парадных. Что-то в них такое есть… южное, даже итальянское, особенно если арка заплетена виноградом. Квартира у Маркова на втором этаже, и в гостиной даже камин стоит! Настоящий, с полкой из малахита, с бронзовой решеткой и таганком… На стенах деревянные панели – тёмные из дуба и светлые из ореха. Хрустальные люстры, персидские ковры, холодильник «Розенлев», приёмник «Панасоник»… А обставлена как! Вся мебель – девятнадцатого и восемнадцатого века, Рёнтгена и Гамбса, Мельцера и Свирского – с маркетри, с позолоченными бронзовыми накладками и фарфоровыми плакетками… Даже шахматы, и те из слоновой и мамонтовой кости! Марков уверяет, что весь этот антиквариат достался ему за копейки. Реставрировал, мол. – Она неопределённо пожала плечами. – Да, он настоящий умелец, но всё же… Там добра на десятки тысяч рублей! Откуда это всё?

– Оттуда, – усмехнулся я и внимательно посмотрел на Ясю. – Ты подозреваешь его в чём-то?

– Да не знаю даже… – затянула она рассеянно. – Смутно всё. Кстати… Марков знает слово «тюнинг».

– И что?

– Ну-у… Странно как-то. Раньше я такое только от тебя слышала!

Я фыркнул.

– Ну и ты сразу решила, что Марков тоже… этот… ксенохронарный объект?

Яся не выдержала и рассмеялась.

– Ну, нет, конечно… Но мысль была забавная!

– Не годится твоя гипотеза, – притворно вздохнул я. – Если человек читает английские журналы, интересуется машинами, слушает «Голос Америки» или просто знает «инглиш», то вполне мог наткнуться на слово tuning. Оно у американцев уже полвека в ходу.

– Значит, не улика? – слегка огорчилась Яся.

– Само по себе – нет…

Помедлив, девушка кивнула, как будто сожалея об упущенной версии.

– А вот в совокупности с конями и ладьями из мамонтовой кости… – многозначительно заключил я. – Это как бы ещё одна гирька на чашу весов. Чу! Я слышу пушек гром…

Из вестибюля донеслись нестройные звуки самодеятельного оркестрика.

Я нерешительно помялся.

– Проводить тебя? До метро?

– Проводи, – коварно улыбнулась Яся. Достав из сумочки ключи со знакомым брелоком, она покачала ими у меня перед глазами, и сообщила обычным голосом, как бы между делом: – Софы не будет два дня, она у своего «Бублика»… э-э… гостит. И она сделала нам дубликат!

Я молча подхватил хихикающую Яську на руки, и закружил её, чувствуя и приятный вес, и ласковое тепло, и жаркий блеск влюблённых серых глаз.

Воскресенье, 20 апреля. Позднее утро

Ленинградская область, Выборгский район, лагерь пионерского и комсомольского актива «Зеркальный»

Под конец апреля «Зеркальный» окутывала непривычная тишина. Летом здесь, наверное, строились пионерские линейки, хлопали двери, трубили горны, пахло какао и котлетами.

Сейчас, во внесезонье, ЛПКА выглядел позабытым-позаброшенным: дорожки между сосен усыпаны хвоей; с озера, что плещется за деревьями, ещё не до конца сошёл рыхлый лёд…

Лишь вокруг корпуса вожатых вилась