Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

тянулась метров сто, теряясь на опушке – «беляки» ползком и на карачках одолевали зону обстрела. А Бородин наверняка засел во-он в тех скалах, ему оттуда всё видать…

Покусав губу, я пальцем указал на Андрея и сделал командный жест: за мной. Стругацкий с готовностью кивнул, поднимаясь с колен.

Я двинулся зигзагом, прячась за лохматыми сосенками в человеческий рост. Пришатнулся к Резнику, и шепнул:

– Попробую снять снайпера. Ты за командира. Отвлекай!

– Есть! – выдохнул Сёма.

«Два Андрея» обошли овраг и угодили в настоящий завал – упавшие стволы, давно растеряв и хвою, и ветки, и даже сучья, лежали друг на друге, как плауны в каменноугольном периоде.

Мы с осторожностью перелезли, одолевая скользкие хлысты, да вывернутые комли, прошли скрадом полста шагов, и снова замерли. Неширокая просека, что тянулась прямо перед нами, почти очистилась от снега, покрытая бурой спутанной травой, но сверху были старательно накиданы сухие ветки. Наступишь – треснет. Сигнализация.

Я внимательно осмотрелся. Ага! Наш снайпер еще и еловые лапы запасал! Видать, подстелил себе веточек, лёжку покомфортнее соорудил…

Издалека донёсся ясный голос Резника:

– Ара, а ты куда?

– Да я… это… – Акопян отвечал слишком громко, будто на сцене самодеятельного театра с плохой акустикой. Отвлекал.

Я живо разобрал «систему сигнализации», и наша двойка проскользнула в лес.

Это случилось в следующую минуту.

Вышагнув из-за ствола в обхват, я сразу увидел снайпера. Бородин лежал, азартно ёрзая по еловой хвое. «Убить» его было легко, но не стрелять же в спину?

Моё дурацкое рыцарство едва не стоило «жизни» Стругацкому. Юрка заметил тень движения, и резко перевернулся на спину, вскидывая маркер. Реакция не подвела Андрея – он резко шарахнулся в сторону, падая в снег, и шарик влепился в сосну, помечая её красным потёком.

Я нажал на спуск, почти не целясь. Бородин даже икнул от удара в грудь.

– Бли-ин… – глухо затянул он из-под шлема. – Прямо в сердце! – Снайпер раскинул руки и ноги, и захохотал: – Только контрольный выстрел не делай, береги патроны!

Я протянул руку, и «убитый» вцепился в неё, вскидываясь с сурового снайперского ложа.

– Всё равно, – похвалился он, – троих я точно снял! Держи шарики, пригодятся! У меня тут штук пять осталось всего…

– Спасибки!

Я отсыпал трофей в карман, и велел:

– Андрей, подай знак нашим!

Стругацкий живо вскочил на плоский валун, и замахал руками. С оврага донеслось нестройное: «Ура-а!»

Там же, позже

Развалины – грубая кладка из камня на сыплющемся растворе – поднимались едва ли по пояс. Хилые берёзки кучились пятнистой порослью в стенах бывшего штаба и казармы. Sic transit…

Фигура в пятнистом комбезе мелькнула за дверным проёмом. Хлопнул выстрел. Мимо.

– Группа Резника наступает с левого фланга, – негромко скомандовал я. – Брюквин, твои – с правого. Группа Пухначёвой заходит с тыла.

– А мы? – громко шепнула Наташа Ростова.

– А мы – в лоб! – ухмыльнулся я.

– На лихом коне! – хихикнула Клюева.

– Ир, ракетница у тебя?

– Ага!

– Пускай!

– Щас! Ой…

Шипящая ракета всплеснула в небо, помаленьку затягиваемое серым войлоком туч, и просияла дрожащим зелёным сполохом.

– Ура-а-а! – грянули «красные».

Четыре мобгруппы ударили со всех сторон разом. Виталя эффектно вскочил на стену с остатком оконного проёма – и тут же два метких шарика размазались по его груди. «Убит».

Сёме «перебило» правую руку, но он не сплоховал, и правил не нарушил – перехватил маркер левой, и выпустил заряды веером.

Чпок. Чпок. Чпок.

Я метнулся к тому месту, где когда-то висели двери штаба. Фигура с белой повязкой, согнувшись в три погибели, выцеливала меня, но мой маркер оказался быстрее – краска заляпала лицевой щиток противника. Бросок. Выстрел с разворота… Чпок. Ещё один…

Штурм не затянулся, но множественное яростное движение лишь по часам длилось недолго. А вот в памяти отложилась масса мелких событий, что накладывались друг на друга – и совершенно опустошали сознание, обнуляли мысли, давая роздых душе.

Переживания, сомнения, сожаления – весь этот осадок вымыло из меня начисто. Я жил исключительно ощущениями и подчинялся лишь древнейшим рефлексам.

Прикрывал девчонок, стрелял по «белякам», увёртывался, перекатывался по шуршащей хвое и хрустящему снегу, перемахивал невысокую стенку и палил в упор…

Хлопки выстрелов сливались, шарики лихо посвистывали, как круглые пули. И вдруг шум стал опадать. Боевое неистовство всё ещё жило в нас, но само сражение иссякало. Крепость пала.

Прямо передо мной замер, покачиваясь, Марков, извалянный в снегу, в хвое, в прошлогодней траве, в сохнущей грязи… Обеими руками он потянул шлем, открывая красное, потное лицо и мокрые, спутанные волосы. Рот хапал воздух, а в глазах плыла отупляющая усталость.

– Победила дружба! – хрипло захохотал Матвей, тоже срывая «горшок». – Ура-а!

Рядом с ним подпрыгивала Зорька – свой шлем она уронила, притянутая Гридиным. Я даже не думал, что Света умеет целоваться… О, ещё как! Жадно! Взасос!

А меня целовала Тома.

«Каждый за своей».

Глава 20

Среда, 9 апреля. День

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Во вторую субботу апреля студенты и преподы отмечают День Матмеха. Однако, вместе с этим славным обычаем, родилось и строгое правило празднования – «Суббота начинается в понедельник».

Да, ещё позавчера при входе вывесили громадную афишу с программой Дня. Сегодня, к примеру, выпустили праздничный номер стенгазеты «Математик» – неохватную глазом склейку из десяти листов ватмана. Назавтра обещан диспут, в пятницу – матконкурс.

Но ядро торжества падает на субботу. Именно в сей знаменательный день самая молоденькая студентка Матмеха зажжёт Светильник Разума, крепко стоящий на трёх томах Фихтенгольца, а всё разноплемённое население факультета хором исполнит его бесхитростный и абсолютно некичливый гимн:

Мы соль земли, мы украшенье мира,

Мы полубоги – это постулат!

Пусть, славя нас, звенит златая лира,

Пускай литавры медные гремят.

Они нас прославлять неутомимо,

Не умолкая ни на миг, должны.

Мы только меж собой по модулю сравнимы,

Другие ж нам в подмётки не годны!

Ну, разве не прелесть эти скромняги? Они и КВН затеят, и поставят довольно остроумный спектакль «Гениальность в коллегиальности или корень из „пи“», и фейерверк устроят. Гулять, так гулять!

А в воскресенье вечером матмеховцы придут догуливать в кафе «Белые ночи» – будут слушать стихи и горланить песни под гитару…

– Дюша, Дюша! – затеребила меня Яся, смеясь. – Глянь!

Нежно прижимая к груди увесистую стопу ведомостей, заявлений и прочей важной макулатуры, я покосился на стенгазету. Рубрика «Мат-сМех за неделю».

– Мне вот это понравилось!

Я напряг зрение.