Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Конвойные усадили Котомина, и вышли, а подполковник, по-хозяйски усевшись напротив «узника», деловито раскладывал бумаги, ручки, карандаши.

Настольную лампу он не включал, по-киношному направляя резкий свет в бледное, осунувшееся лицо Всеволода. Зачем? Хватало и казённого безразличия – подконвойного угнетал сам факт, что его затянуло в «чудовищные жернова КГБ».

Отчётливо клацают хорошо смазанные безжалостные шестерни, прокручиваются с точностью исполинских швейцарских часов… Они перемелют «гражданина Котомина», выжмут из него все соки, всю информацию – и разотрут в лагерную пыль…

«Сами насочиняли страшилок про „кровавую гэбню“, – злорадно подумал Минцев, – и трясутся теперь! Вот и вибрируйте дальше…»

Войти в образ скучающего, бездушного следователя удалось легко. Демонстративно глянув на свои «Командирские», он поморщился, топорща усы – до обеда ещё долгих два часа. Придётся-таки допрашивать этого агента империализма…

Котомин, присев на краешек стула, выглядел поникшим и одновременно напряжённым. Неожиданно подняв голову, он пролепетал:

– Я… Я всё осознал. Я готов сотрудничать… Готов… Да… Чтобы искупить свою вину…

Минцев даже не глянул на него. Открыв папку, он ознакомился с первыми страницами дела.

– Гражданин Котомин, – его голос звучал сухо и официально, – вы привлекли к подрывной работе нескольких учащихся вузов и ПТУ… Они уже дали показания. Впрочем, ничего нового от них мы не услышали, да и, потом, если на стороне ваших подельников окажется хороший адвокат, то он сможет доказать в суде, что его подзащитные были вами обмануты, и не ведали, что творят. Конечно, и их накажут, но так, по мелочи – за мелкое хулиганство, за спекуляцию… А вот у вас, гражданин Котомин, статья совсем иная – измена родине. Высшей меры прокурор вряд ли потребует, но срок выйдет изрядный, а отбывать его будете в колонии строгого режима…

– Гражданин следователь! – плаксиво зачастил Сева. – Признаю! И раскаиваюсь! Я готов понести наказание, но… Но у меня мама одна, у неё сердце больное! Как же она без меня? Я понимаю, понимаю, что виноват, но… Может, как-нибудь убавить срок? А? Ну, дурак был! Красивой жизни захотел! И вы вправе не верить, что я… того… чистосердечно! Но я и вправду готов помочь следствию. Да я даже на подвиг готов! Чтобы кровью смыть!

Минцев откинулся на спинку стула, и повёл головой, словно тесный воротник рубашки жал ему. Вытянув губы дудочкой, он фальшиво посвистел, и спросил неожиданно жёстко:

– Через кого вы передавали свою записку, Котомин? Самую первую, в которой «чистосердечно» обещали верно и преданно служить Соединённым Штатам, как «внештатный сотрудник ЦРУ»?

Сева вспотел.

– Я не знаю, как его звать… – промямлил он. – Вот, правда, не знаю! Большой, такой, с бородкой, представительный…

«Карл Фостер», – определил Георгий Викторович.

– Потом мы с ним ещё раз пересеклись… – увял Котомин. – Он звал меня «Севолод».

– Где вы, в основном, встречались?

– В книжном, – с готовностью ответил «Севолод». – В «Доме книги»!

– А как договаривались о встрече? – прищурился подполковник.

– Ну, я должен был ровно в одиннадцать утра стоять на углу Куйбышевской и проспекта Горького – условное место «Максим». Там телефонная будка есть… Вот там. Мимо проедет консульская «Хонда»… бежевая такая… и всё. На следующий день, в полтретьего, встречаемся в «Доме книги». А! Я забыл! Если что-то важное и срочное, тогда стою не просто так, а с сигаретой во рту, и встреча – в тот же день. Ну, вот… Кто именно явится на… э-э… на рандеву, неизвестно, а мне оглядываться нельзя – он сам подойдёт. Ну, или она. Я топчусь у полок, листаю какой-нибудь сборник стихов… Этот подходит, я сую записку в книгу и ставлю на полку. Он молча берёт её, незаметно комкает мою писульку и суёт в карман. Всё.

– Понятно… – Минцев принял глубокомысленный вид. – Итак, вы выполняли мелкие поручения резидента ЦРУ… – Котомин поёжился. – Вы, скажем так, пытались склонить Вайзеля к работе на американцев…

– Да я просто передал ему пару писем от рыжего… э-э… от резидента. И всё!

Подполковник провёл ладонью по щеке, стирая улыбку. Вайзель сидел в соседнем кабинете, щедро делясь воспоминаниями с капитаном Кольцовым.

– Допустим, Котомин. А зачем вы следили за своим однокурсником, Андреем Соколовым?

– Честно? – выдохнул Сева, прижимая пятерню к сердцу. – Понятия не имею! Сказали, чтоб следил, где бывает, с кем встречается… Слушать, что говорит… – Он по очереди пожал плечами, сначала правым, потом левым. – Да то же самое говорит, что и все! А встречается с Яськой Акчуриной…

– Вы доложили об этом? – поинтересовался Минцев прохладным голосом.

Котомин растерянно выпучил глаза.

– Не-е! – проблеял он. – Не успел, как бы…

– Ладно, – подполковник расслабленно повёл рукой, – это к делу не относится. – Помолчав, он облокотился на стол и медленно проговорил: – Вот что, Котомин… У вас есть шанс. На этой неделе постоите в условном месте «Максим», покурите, а в «Доме книги» передадите нужную записку. Это не значит, что наш суд, «самый гуманный в мире», отпустит грехи, но вам зачтётся.

– Всё сделаю! – горячо выдохнул Всеволод. – В лучшем виде!

– Только чтоб без фокусов, – строго напомнил Минцев, и вдавил кнопку. В дверях тут же нарисовался конвойный. – Уведите.

Воскресенье, 6 апреля. Позднее утро

Ленинградская область, полигон «Сапёрное»

Мощный бортовой «Урал», взрёвывая двигателем, одолел скользкую колею, разжидевшую до слякоти, и выбрался на обширную поляну, хрустя мутным ледком. По обе стороны дороги выстраивались мачтовые краснокорые сосны, ужимая небо в извилистую голубую ленту. В лесу снег лишь проседал, рыхлел и таял, а полянка совершенно очистилась от сугробов, заваленная толстым слоем рыжей опавшей хвои.

– Дальше никак, командир, – молоденький водила вылез из кабины, заглядывая в кузов, – вчера снегу намело по колено – ни пройти, ни проехать!

Кивнув, я осмотрелся. Сосновый лес везде светел, а здесь, на армейском полигоне, он рос нетронутым чуть ли не с петровских времён. Высоченные деревья словно убредали вверх по склону, пологому и протяжённому, обманчиво сливаясь в дебри.

– Выгружаемся! – громко оповестил я. Держась за борт, слез на колесо, и спрыгнул.

Но первым земли коснулся Марков. В чистеньком камуфляже, в крепеньких финских ботинках, он отворил дверцу с белой трафаретной эмблемой ДОСААФ, и протянул руку Ясе. Та вежливо улыбнулась, принимая поддержку, и соскочила наземь, топча колючий опад. Следом из тесной кабины полезла Марина, и я уступил Резнику место верного рыцаря – мне надо было ухаживать за Томой.

Она, как и все наши девчонки, переоделась в привычную «эксперименталку». Правда, за год брюки цвета «хаки» стали ей чуть коротковаты – то