Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Мартеновская печь полнила цех низким, грозным гулом, забивавшим голоса. Плавка извергала целый вихрь изжелта-белого пламени – и в него, прямо в палящий обжог, забирался экскаватор. Ковш ловко выгрузил легирующие добавки в жерло печи, и экскаваторщик поспешно сдал назад.

– Видели, товарищ Афанасьев? – прокричал генеральный директор. – Так сталь давно уже никто не варит! Капиталисты давно переходят на экономичные конверторы! Ну, или на электроплавку! А у нас – мартены, как в тридцатых!

Секретарь горкома замедленно кивнул. Прикрываешь лицо ладонью, а щёки всё равно печёт необузданным накалом…

– Видели, товарищ Муранов! – пробурчал Вадим Антонович. – Спасибо за экскурсию! И… Давайте, лучше, в кабинет – там прохладнее!

Гендир понятливо оскалился, кивая. Афанасьев повернулся спиной к пышущей жаром «кастрюле», в которой варился, закипал чудовищный суп из стали, приправленный марганцем, хромом и ванадием по вкусу, однако мартен грел поясницу даже сквозь пиджак. Не торопясь, сберегая достоинство, Вадим Антонович отошёл «в тень» великанских стальных колонн. Здесь колыхался знакомый дух – воняло смазкой.

Резкий звон продрал слух, и пол под ногами задрожал – мостовой кран катился поверху, касаясь громыхающей тенью.

Неподалёку, освещённый пламенем, перетаптывался Чернов, парторг «Кировского», большой умница, знающий и завод, и народ. В отличие от цивильно одетого Муранова, секретарь парткома щеголял в новенькой, выглаженной спецовке – из нагрудного кармашка выглядывала логарифмическая линейка.

– Поперёк батьки… то бишь директора, в пекло не лезу! – ухмыльнулся он, протягивая руку.

Афанасьев крепко пожал её.

– И правильно делаете, Станислав Павлович! А кто сейчас в профкоме рулит? Драбкин?

– Он! Только нету его – убыл в Сочи. Не загорать, там у нашего пансионата «Белые ночи» очередные проблемы.

– Ну, и ладно, обойдёмся как-нибудь, – Вадим Антонович обернулся к генеральному. – Насчёт плавок я всё понял, Борис Александрович. Даже прочувствовал… – Он сощурился в своей «мефистофельской» манере. – И хватит ждать, пока министерство решит за вас!

Муранов вздохнул.

– Честно? Боязно как-то. А вдруг свобода не впрок? Мы тут по-разному уже прикидывали… Цены самим назначать – это, конечно, здорово, только кто ж его знает… Жизнь по-всякому может повернуться. И как быть, если убытков – по гланды, а прибыли – с воробьиную погадку? Что тогда? Тысячи рабочих сокращать? А весь наш соцкультбыт куда девать? На город перекладывать? И детсадики терять, и пионерлагерь в Кабардинке, и пансионаты?

– Драбкин сказал: «Только через мой труп!» – криво усмехнулся Чернов.

– Правильно сказал, – серьёзно кивнул Афанасьев, – но лучше нам обойтись без жертв. – Он улыбнулся с лукавством деревенского хитрована: – А вы лучше прикиньте, сколько «Кировцев» можно пустить на экспорт. А?

– Ох, там и мороки… – лицемерно вздохнул гендир, хотя глазки у него загорелись.

– Справитесь! – отмахнулся Афанасьев. – Только учтите: тот «К-701», что сейчас сходит с конвейера, никому за границей не нужен. Вон, колхоз «Гигант» купил американский «Джон Дир». Дорогущий, да! Но надёжный – и пашню не трамбует, будто катком. Потому что на нашем тракторе – четыре колеса, а на заморском – четыре сдвоенных!

– Да это мы сделаем, не проблема! – сморщился Муранов. – Иной у меня страх. Вот, сейчас у нас «Кировцы» на конвейере – пашем без остановки! Каждые тридцать минут вывозим пять кабин, каждые тридцать минут – пять облицовок, каждый час – пять постаментов на рамы… Ритм! Потому что план! А от него и зарплаты, и премии… Так ведь и у меня, как в песне, жизнь легка! Сдали мы трактора – и голова не болит! А каково это – отвечать за всё? Хех! – качнул он головой. – Самим продавать «Кировцы»! А купят ли? И, потом, если мы не план будем выполнять, а заказы, хватит ли, вообще, на жизнь? Рассчитаемся ли с поставщиками? Выплатим ли получку с авансом? А с прогульщиками и бракоделами что делать? Они, вон, в рабочее время – шасть! – и на Соловьёва, где рюмочная! Что мне их – гнать?

– Гнать, Борис Александрович! – твёрдо сказал Вадим Антонович. – Поганой метлой! Хватит на поруки брать и товарищеские суды устраивать! Не понимают по-хорошему, будем по-плохому. – Он ухмыльнулся. – И какая вам разница, за что нервы трепать – за перевыполнение плана или за подвыповыверты социалистической конкуренции? А? Ладно, поехали!

Чёрная директорская «Волга» стояла в узком проезде между корпусами. Вадим Антонович миновал огромные ворота цеха и лишь головой покачал – у заводских металлургов даже сквозняки дули горячие, пахнущие стальной окалиной.

По дороге в заводоуправление секретарь горкома начал было обдумывать – тезисно – вопросы к руководству «Кировского», но тут его одолела ностальгия.

Вон громоздятся корпуса «родного» 28-го цеха. Там он начинал, туда, бывало, возвращался даже из райкома – выходил на смену в авральные дни. 7-й участок, слесарно-сборочный…

Делали воздухоочистители, крылья, перегородки отсеков и массу разной слесарной мелочи к танку – назывался «объект 810».

А промплощадка тут громадная! Завод, он как город в городе, со своими улицами и площадями, стройками и тайнами. Афанасьев вспомнил, как однажды на субботнике перетаскивали огромную кучу отливок. Когда разобрались, чьё это добро, выяснилось, что литьё лежит без малого сто лет, со времён Путилова!

Завидев строй голубых елей у «конторы», секретарь горкома даже загрустил немного. Они сажали деревца лет двадцать назад. Ишь, как вымахали… Или это он по ушедшей молодости печалится?

Толпа работяг у входа сразу завладела его вниманием.

«Митингуют, что ли? – нахмурился Афанасьев. Но уж больно хмурые лица. – Не дай бог…»

Генеральный первым покинул «Волгу», и строго спросил:

– Что случилось, товарищи?

Проталкиваясь по ступенькам, заголосила секретарша Лена:

– Борис Александрович! ЧэПэ! Вадим Антонович! – балансируя на высоких каблуках, она сбежала на асфальт и докричала: – Парень без ноги остался!

– Где он? – резко спросил Афанасьев.

– На скорой увезли, в нашу больницу! Молодой совсем!

– Кто? Цех какой?

– Испытательно-сдаточный цех! Слесарь 3-го разряда… Сейчас… – Лена суматошно порылась в бумагах, что тискала в кулачке. – Павел Андреев!

Громадный человечище в брезентовой робе сварщика аккуратно обошёл женщину. На его квадратном лице мрачность соседствовала с решимостью.

– Здорово, Антоныч! – прогудел он, вытягивая пятерню-лопату. – Не виноватый Пашка! Там какой-то козлина отработку разлил – Пашка поскользнулся, упал – и нога на рельсу! Да под колесо! А на тележке – турбина весом в тонну…

Муранов заматерился, но покраснел, на Лену глядя, и смолк. Слов не было, одни выражения.

Афанасьев помассировал слипшиеся пальцы.

– Ну и хватка у тебя, Михалыч…

– Дык, ёлы-палы… Не рассчитал! – смутился бригадир.

– Станислав Павлович? – обернулся секретарь горкома к парторгу.

Чернов кивнул, сводя брови.

– Разберёмся, – сказал он отрывисто. – А парню поможем.

Михалыч неуверенно затоптался.

– Ребята говорят, – забасил он, – сейчас