Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Усмехнувшись, Афанасьев шлёпнул бригадира по плечу, докуда смог достать.

– Сделаем бесплатно, Михалыч! Советский Союз не обеднеет.

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Ветеранов

Больница «Кировского завода» впечатляла уже издали – этакий уступчатый трилистник в десять этажей. Каково предприятие, такова и МСЧ.

Отбросив суетливые мысли, я взял за руку всхлипывавшую Иру Родину, и мы скачками одолели ступени.

Новость о Пашке догнала меня в факультетском вестибюле. Я меланхолически шествовал в гардероб, смиренно отсидев последнюю пару. Мог бы вообще не приходить, но вёл себя как самый дисциплинированный студент Матмеха – учёба забивала голову. Потому и спецкурсы по вечерам не пропускал.

Все дни после Ясиной свадьбы я искал себе занятия! Дома я рьяно генералил квартиру – подметал, убирал пыль, мыл и протирал. Мама нарадоваться не могла, хотя и посматривала на меня с подозрением.

А все ночи проходили по одному и тому скучному сценарию – часов до двух ночи я крутился, изображая ленивую турбину, пока не уставал, чтобы кануть в черноту сна и забыться.

Но только-только развиднеется за окном, как проснёшься – и палаческая память нахлынет снова: «А Яся ещё спит… в постели Маркова…»

Яся, что любит меня, и которую, как оказалось, люблю я… с другим! С этим пупсиком! С этим…

А я ничего, ничего не могу поделать! И это было нестерпимей всего.

Ревность совершенно измотала меня.

Выспаться? Ага… Как?

Отдохнуть? Ну как? Как?! Присесть на лавочку и греться под вешними лучами? А о чём и о ком я в это время буду думать?!

…И вот плетусь по вестибюлю (живая иллюстрация к одному хорошему стихотворению, где герой, трясясь в прокуренном вагоне, «полуплакал, полуспал»), как вдруг шипящей кометой влетает Лира Алиева, глаза по пять копеек: «Школа! Больница! Прямо по ногам!» – и тянет меня в деканат.

Я перепугался по-настоящему. С Томой что-нибудь?! С Ясей? С мамой? А Лира тарахтит, прокручивая дикий сумбур, будто рекламу голливудского хоррора озвучивает.

Вбегаю в приёмную, хватаю трубку – и слышу дрожащий голос Маринки Пухначёвой: «Беда, Андрей! Паштет в больнице, ему ногу ампутировали!»

…Ирку Родину я догнал случайно, на станции метро – девчонка вцепилась в меня, и мы не расцеплялись до самого приёмного покоя.

Суеты в больнице хватало. Светлые просторы фойе и коридоров были полны народу. Смиренные больные в казённых пижамах, сосредоточенный медперсонал в белых халатах, растерянные посетители с гостинцами…

– Андрей? – в знакомом голосе звучали радость и опаска.

– Софи?

Хоть я и беспокоился за друга, но фигурку «феи моих снов» обшарил глазами всю – от милого личика до тонких щиколоток. Оставив девичество за порогом материнства, Софья не погрузнела ничуть. В её синих глазах по-прежнему светился шалый задор, но и гордая стать замужней дамы тоже чувствовалась.

– Здравствуй, чудо! – радостно улыбнулась врачиня.

– А похорошели-то как, Софья Ивановна! – бархатистые обороты будто сами вплелись в мой голос. – Неужто работаете здесь?

– Терапевтом! – похвасталась Софи. – Мы с Ильёй оба сюда устроились… Только я пока в декрете. Вот, оставила Маруську свекрови – пускай понянчится всласть!

– И сколько уже Марии Ильиничне?

– Три месяца!

– Андрей… – пискнула Ира.

Рдея ушами, я торопливо выложил Софье нашу беду, и синеглазка живо всё организовала – решительно выдала нам белые халаты, выстиранные, отглаженные и чуть ли не накрахмаленные – и повела в хирургическое отделение.

На диванчике в коридоре сидела, пригорюнившись, Пашкина мама. Подняв на нас страдальческие глаза, вытолкнула:

– Не пускают…

– Тёть Галь… – завела Иринка дрожащим голосом, и расплакалась.

Десять ударов сердца спустя обе рыдали, обнявшись. Морщились, утирали щёки ладонями – и продолжали лить слёзы.

Я молча стоял рядом, прислонясь к крашеной стене. Мне даже не нужно было ничего вспоминать – память сама услужливо вываливала былое.

Наш первый поход с Пахой, когда мы пошли за грибами и чуть не заблудились – в каком-то километре от Ерзовки… А потом, в семьдесят пятом, кажется, всем классом ездили «на картошку», и в перерыве, когда все выкладывали съестное на разложенные газеты, Паштет гордо запаливал костёр одной спичкой, как заправский лесовик…

«Одноногий бродяга… – мелькнуло у меня, и я зло мотнул головой. – Ни фига!»

Словно отделяя упаднические мысли чётким пунктиром, дробно простучали каблучки Софи. За нею шагал вразвалочку Илья Ганшин, сдирая марлевую маску.

– Вот, привела, – старательно улыбаясь, сказала терапевт и приобняла своего хирурга. – Илюш, это к Паше Андрееву.

Тётя Галя с Ириной поднялись разом, и выдохнули:

– Как он, доктор?

– Всё в порядке с Пашей, – успокоил их Ганшин. – Главное, что колено спасли…

– Это здорово! – не утерпел я.

– Да, – серьёзно кивнул Илья. – А организм у Паши молодой, сильный. Справится.

– А можно к нему? – умоляющим голосом заговорила Ирина. – На минуточку! На полминуточки!

Хирург не устоял.

– Ладно. Только по одному!

Я обвёл взглядом женщин, и сказал просительно:

– Ир… Тёть Галь… Только не плачьте, ладно?

Пашкина мама тут же всхлипнула.

– Дюш, иди ты первым! А то мигом сырость разведу! Ох…

Я проскользнул за дверь. В палате всё, кроме пола, сияло белизной. Две койки стояли заправленными по армейскому образцу. Третью занимал Пашка.

Его круглая голова уминала пухлую подушку, а лицо казалось бледным пятном. Меня резануло жалостью.

Я-то затевал штурм и натиск, напор против отчаянья. Сразу, думал, втолкую Пашке, что ничего не кончено, про Маресьева напомню… А сам спросил негромко:

– Больно было?

Паштет выдавил бледную улыбку.

– Быстро было… – обронил он. – Поскользнулся, упал… И тут же… По мне… И больно, но как будто с кем-то другим. Доктор говорит – это шок был. А сейчас ноет…

Нащупав стул, я присел.

– Там мама твоя пришла. И Ирка. Так что я ненадолго…

– Ирка… – слабо улыбнулся Паша. – А я всё переживал, как же нам с ней… В армию же осенью! А теперь…

– Паш, пока меня Ирка не выгнала, – заговорил я самым уверенным тоном. – Тебе колено спасли, понял? Заживёт твоя лапа – будешь приучаться к протезу. И не к деревяшке, как у Джона Сильвера, а к модульному протезу голени. Бионическому! С ним и ходить можно, и бегать, и что хочешь. Понял? Так что никуда твои походы не денутся. И твоя Ирка никуда не денется! А потом… На работу выйдешь, как все – и раньше, чем сам сейчас думаешь.

– Правда? – Паштет шмыгнул носом.

– Правда.

Нетерпеливо скрипнула дверь, и я встал.

– Давай, Паш.

– Давай…

В дверях мы еле разминулись с тётей Галей.

– Сыночка!..

Я тихонько прикрыл дверь за собой.