Вороница. Пойманные души - Татьяна Морец

Мешком значит. Громко фыркаю и, избавившись от одеяла, принимаюсь натягивать одежду. Она почти впору, немного тянут в бёдрах штаны, а рубашка и камзол чуть свободны в груди и плечах. Но это такая мелочь, откуда в Зыбучих трясинах настолько приличная одежда, надеюсь, её не сняли с мёртвых, приходит ко мне неприятная мысль. Да и какая разница теперь? Всё, что мне дали, тщательно выстирано, совсем не время для моей проснувшейся брезгливости.

Потрогав осторожно волосы, я понимаю, что старушка вымыла и их. Они сильно спутаны, но зато чистые, пятернёй стараюсь хоть как-то разобрать тяжёлые пряди.

– Крайстен! Я готова! – негромко зову я здоровяка, выйдя из уборной. Из другой части дома первая показывается вещунья, а за ней уже выныривает ледяной маг.

Альвейд сгорбилась, подходит, шаркая ногами, возраст резко взял своё. Теперь, когда мы стоим рядом, я понимаю, какая вещунья маленькая.

– Ты вроде бы и похожа на неё, а вроде бы и нет, – загадочно произносит она и берёт мои руки в свои, внимательно разглядывая.

«Кого она имеет ввиду?» – не решаюсь спросить я.

– Спасибо, что избавили меня от Тьмы, Альвейд, – спешу я поблагодарить старую женщину. – Я…

– Ох, оставь, дитя, – перебивает она меня. – Накрой стол. Трапезничать пора. Там и потолкуем. Дело есть к тебе. – И вещунья отходит к столу, опускаясь тяжело на табурет, кряхтит.

– Миски для варева там, – указывает рукой на полки у печи. – И хлеб.

Не дожидаясь, пока меня поторопят, глубоким черпаком на длинной ручке разливаю суп. Сначала Альвейд, затем беру миску побольше для инзгольдца, себе выбираю посуду поменьше. Там же на полках нахожу ложки из дерева. И в холщовом мешке половинку каравая хлеба, именно таким меня угощал инзгольдец.

– У меня остался сыр, – вспоминает Крайстен и отыскивает его в своей котомке.

Втроём мы принимаемся за суп, в нём я нахожу репу, кусочки яркой моркови и большие ломти разваренного мяса с крупными жилками. Цвет супу придают какие-то специи из тех, что изготавливают в Пиреи. Откуда они в Зыбучих трясинах?

– Это одежда моей дочери. – Голос вещуньи звучит чуть бодрее. – Она отказалась от дара и уехала из болот. Какой молодой девице захочется прозябать здесь? Я знаю, что с ней всё хорошо, и моя душа спокойна за дочь. Я ведала, что не сто́ит избавляться от её одеяний. Пришло время, и они пригодились. – Довольно кивает она и снова возвращается к супу.

Я вижу, как медленно ест старушка, с трудом двигая челюстями.

– Сегодня нам нужно испечь хлеб, Эвара, – вступает в разговор Крайстен, он быстрее нас опустошил миску и поднимается за добавкой. – Альвейд, свежее мясо я засолил. Когда вы будете спать, на лодке доберусь до клубней стрелолиста. И грибы поищу. – Ледяной присаживается обратно на свой стул с наполненной до краёв супом посудиной. – Завтра отпустишь Эвару? И скажи, сколько у меня дней вернуться назад на этот раз?

Опять ничего не понимаю. Но меня, похоже, никто не планирует вводить в свои дела. Да и зачем. Спасли, спасибо и на этом!

Старушка внимательно смотрит на меня, потом на инзгольдца. В тусклом свете внутри дома снова разгораются ведьминские глаза:

– Пущу завтра. Вы готовы. Но… – замолкает она на некоторое время и вылавливает из тарелки ложкой размоченный кусок хлеба. – Если пойдёшь до конца – получишь свою свободу. А нет – на веки замрёшь.

Ледяной со стуком опускает ложку на стол. Старуха и здоровяк сталкиваются взглядом, ведут мне непонятный диалог, не моргая, не проронив ни звука.

– Но как? – гудит он, хмурясь.

– Чернокрылая сделает, что должна, когда придёт время.

Что я должна сделать?! Я бы тоже хотела знать! Трясинные загадки!

– Вы тут пока обсуждаете свои тайны, я подышу. Спасибо за вкусный суп! – выскальзываю я из-за стола. Не имею права злиться, но от меня хотят что-то непонятное, а объяснять не собираются!

Выхожу наружу на помост, подавив в себе желание хлопнуть дверью. Часто дышу, борясь с той бурей, что поднялась во мне. Утром болота растеряли свой мрачный вид, Светило отражается в воде, стрекозы сверкают крыльями в лучах, щебечут птицы. Такие простые вещи как весточка из прошлой спокойной жизни и вводят в заблуждение. Мне хочется думать, что я дома, а не в Погиблых землях. Думать, что Амиран сейчас не в Трезубце Хаоса по моей вине, а в безопасном месте.

Оборачиваюсь на лёгкий скрип двери, Альвейд вышла ко мне, она снова чуть распрямилась, и её шаги стали увереннее. Вещунья присаживается на край помоста, свесив ноги и хлопает морщинистой рукой рядом с собой, приглашая и меня.

– Я давно должна была покинуть Эридар, дочка, уже и не помню, сколько мне зим. Моя дочь давно стала бабушкой, может статься, что уйдёт она раньше меня, – начинает Альвейд, наблюдая за синими стрекозами рядом с нами. – Как знать, когда меня отпустит Эридар. Я ждала тебя, дитя. И я нужна вредному великану-инзгольдцу. Живя столько зим на мёртвой земле, он сохранил доброе сердце, пущай и не совсем… – Прерывается на полуслове вещунья.

Да что не так со здоровяком?!

– Он скажет тебе, когда будет готов. У вас будет на то время. – Альвейд, берёт меня за руку. – Знаешь, что происходит с душами, которые насильно привязывают к телам или долго держат в плену мастера чёрных книг?

– Не-е-т, – признаю́сь я. Никогда не размышляла на эту тему.

– Каждая душа, заключив сделку, рождается в Эридаре. Пройдя свой путь, она должна уйти, ни в одном договоре не значится, что её будут держать насильно, приторочив к мёртвому, или удерживать при себе под пятой темнокнижника. – Терпеливо рассказывает Альвейд. – Это нарушение священного права души на свободу. Попав в ловушку, она страдает, калечится, становясь искорёженной на многие века, а может быть, что и навсегда. И когда переродится вновь, что она привнесёт в мир?

– Зло, страдания, новых тёмных, – озвучиваю шёпотом я открывшуюся мне суть беды. – Так пойманных душ тысячи на дне Тёмного Океана!

– Верно, дочка. Тысячи воинов под властью Тьмы. Если прервать проклятие, души получат освобождение. Да, минует много веков, прежде чем они излечатся и равновесие полностью восстановится, но мы живые нынче должны быть рады и малому. – Ведунья поднимается и уходит в дом, оставив меня с невесёлыми мыслями.

Делать нечего, нужно собираться в путь, а меня уже снова тянет в сон, и усталость давит на плечи. Опять оглядев тихие болота, я захожу в