Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

лошадей, десяток акций… Я сделался одержим. Я сделался болен. Я не знал, сколько времени продлится это чудесное волшебство, позволявшее мне раз за разом шлепать о прилавок золотым совереном, так что я тратил средства с размахом самых отчаянных библейских транжир. Монета работала безукоризненно. Стоило мне ею расплатиться, выждать пять секунд и опустить руку в карман, как она непременно оказывалась там.

– Странно, что вы не оказались в застенках Канцелярии, с такими-то кутежами, – пробормотал Лэйд. – Кто-нибудь, обнаружив растаявшую меж пальцев монету, запросто мог кликнуть полицию, и уж тогда…

Уэлч покачал головой.

– Вы обнаружили пропажу только потому, что я нарочно заставил вас сосредоточиться на монете и сжать ее в кулаке. Все прочие ничего не замечали, включая прожженных лавочников. Им казалось, они просто положили монету – на полку, на прилавок, в сейф… Поверьте мне, уж я знаю наверняка. За ту неделю я, должно быть, истратил больше, чем какой-нибудь сказочно богатый индийский раджа за всю жизнь! И, конечно, я не забыл про свою братию – приятелей, родственников, соседей. Утолив голод, терзавший меня самого, я пролил на них золотой дождь, состоящий из перочинных ножей, кукол, новеньких ваз, жилетных часов, роскошных зонтиков, самого дорогого табака и деликатесов, которые им прежде и не снились. Хорошая была пора, – лицо Уэлча осунулось, сделавшись похожим на съежившуюся тряпицу вроде той, которой Лэйд вытирал прилавок, – веселая…

– Но через какое-то время вы, кажется, решили завязать с мотовством? – уточнил Лэйд.

– Через неделю. К тому моменту я уже убедился в том, что поначалу казалось мне проявлением собственной мнительности. Нет, через неделю у меня уже не осталось сомнений – это дьявольская монета. Проклятая. Все, что я приобретал с ее помощью, приносило несчастья. Тот самый пир, который я закатил в первый же день, стоил мне двух дней со спущенными штанами и желудочной рези – я получил чудовищное пищевое отравление. Вот тебе и шоколад со взбитыми сливками… Превосходные подбитые башмаки из телячьей кожи, которые я купил, верно служили мне лишь один день – поскользнувшись на ровном месте, я вывихнул себе ногу и лишь по счастливому стечению обстоятельств не размозжил головы. Купленная собака была бешеной и покусала троих, прежде чем ее пристрелили. Акции оказались крадеными – еще неделю полиция трепала меня из-за них так, что я уже мысленно видел себя в кандалах на каторге. Дальше больше. Неудачи и горести полились на меня ливнем, который бывает только в те дни, когда газеты обещают безоблачное небо. Роскошный чесучовый пиджак обеспечил меня какой-то уникальной формой аллергии – я чесался как дворняга и весь покрылся красными пятнами. Купленная мебель кишела клопами, мне пришлось от нее избавиться в самом скором времени.

– Вот уж незадача, – пробормотал Лэйд, сочувственно кивая, – вам не позавидуешь. А что ваши близкие?

Уэлч стиснул кофейную чашку двумя руками.

– Не упоминайте их. С того страшного дня, когда нашел эту монету, я сделался для них чудовищем. Я насылал на них неприятности и проклятья так неистово, как ветхозаветный Бог – козни на злосчастных египтян. Все мои дары были отравлены. Перочинные ножи впивались в детские пальцы, отсекая их. Куклы разбивались на острые осколки, увеча несчастных. Жилетные часы душили владельцев цепочкой, зонты ломали руки, невиданные деликатесы сводили в могилу, точно концентрированный крысиный яд… Одному бедолаге, потерявшему лошадь, я подарил новенький локомобиль. Спустя два дня, в Майринке, он попал в небольшую аварию и сварился заживо в крутом кипятке, когда лопнул бак.

– Ужасно!

– Меня начали сторониться. Меня начали бояться. Люди, охотно зазывавшие меня в гости в ту пору, когда я был без гроша в кармане и в дырявых башмаках, захлопывали перед моим лицом двери. Родной Миддлдэк, который прежде был радушен и приветлив, встречал теперь точно прокаженного. Я сеял вокруг несчастья, болезни и смерть. Мои дьявольские подарки разрушали семьи, лишали рассудка, растлевали, калечили, умерщвляли… Имея бесконечное богатство в кармане, я ощущал себя несчастнее, чем самый последний нищий.

– И вы решили избавиться от монеты.

– С тем же успехом я мог бы попытаться избавиться от собственной головы! – Уэлч мрачно усмехнулся. – Разумеется, нечего было и думать оставить монету в магазине, она возвращалась ко мне, точно натасканный сеттер. Если я держал руку в кармане, чтобы она не могла там появиться, она возникала в другом месте – в ботинке, скажем. Мне пришлось провести уйму экспериментов, и все они показали тщетность таких намерений. Она возвращалась.

– Вы могли бы… – Лэйд поймал взгляд Уэлча и осекся. – Простите.

Энри Уэлч на удивление широко усмехнулся.

– Мог бы расплатиться ею, стоя нагишом? Не смущайтесь, мистер Лайвстоун, едва ли ваше ремесло, сути которого я так и не понял, располагает к смущению. А уж меня после этой дьявольской карусели едва что-то способно смутить. Я пробовал, будьте уверены. И поклялся не пробовать впредь. Поверьте, вы бы не хотели узнать, в каком месте моего тела оказался этот проклятый соверен!

Доппельгангер поперхнулся, Лэйд и сам ощутил сухость в горле.

– Пожалуй, что да, – пробормотал он, – пожалуй, не хотел бы. Итак, какие еще способы вы пробовали?

– Все, – сухо ответил Уэлч. – За минувший месяц я опробовал все способы избавиться от нее, которые только может создать человеческий разум. Я терял ее на улице – по многу раз, в самых разных местах. Я швырял ее в море – так часто, что вывихнул плечо. Я подкладывал ее на рельсы метро, чтобы ее раздавило к черту. Сжигал. Плавил. Дробил. Она оставалась неуязвима, как Ахилл.

– Видимо, именно на этом этапе вы и искали царскую водку? Нашли?

– Нашел – достаточно, чтобы растворить слона. Нечего было и пытаться.

– Дилетант, – презрительно бросил Доппельгангер, напряженно меряющий шагами кабинет, – Левиафан не играет в шашки. Если тебя угораздило вступить с Ним в игру, будь уверен, Он не даст тебе выйти из нее так просто. О нет. Разумеется, Он все предусмотрел, включая попытки уничтожить монету. Не стоило и пытаться.

Лэйд в очередной раз подумал, что его двойник весьма сметлив. Резонно, черт возьми. Если бы против Левиафана можно было пойти грубой силой, он сам давным-давно скупил бы весь порох, что только можно достать, и отправил бы проклятый остров на дно никогда не существовавшего океана…

– Очевидно, что монету нельзя разрушить, – заметил он вслух, – здесь требуются другие методы. Иначе все было бы слишком просто.

Ответом ему была улыбка Уэлча. Ядовитая, словно напитанная парами самых смертоносных кислот.

– К сожалению, мне потребовалось куда больше времени, чтобы прийти к тому же выводу. Все это время я метался по городу, как безумный, тщетно пытаясь избавиться от страшного дара. Соверен Георга Третьего весит сто двадцать три грана, но, уверяю вас, я ощущал себя так, словно в кармане у меня лежит мельничный жернов. Его невозможно уничтожить. Но нельзя и потратить. Всякий раз, когда отдаешь его кому-то, неважно с каким умыслом, он возвращается обратно, точно преданный пес!

Доппельгангер щелкнул пальцами. Уэлч определенно не мог слышать этого щелчка, изданного призрачными пальцами, но покосился в сторону двойника, немного нахмурившись, будто услышал блуждающий в эфире отголосок звука. Впрочем, Доппельгангер не собирался обращать на него внимания. Он смотрел на Лэйда.

– Интересная историйка, а? С одной стороны, монету нельзя потратить, то есть сделать с ней то, для чего монеты и предназначены самой природой. С другой, ее нельзя и уничтожить – видимо, она создана как объект,