Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

Четыре дня бесплодных попыток. Четыре дня надежд, разбивающихся с немелодичным звоном, точно старая посуда. Четыре года чьей-то жизни, уплывшие сквозь пальцы…

Они приступили к делу с задором, как это свойственно новичкам. Они чувствовали, что их распирают идеи. Они сражались друг с другом за право составить список и ожесточенно спорили, чей вариант сработает быстрее. Они были глупы и наивны, но отказывались себе в этом признаваться. В какую бы игру ни играл Левиафан, Он разбил их, словно Джозеф Блекберн[95] – сопляка, впервые взявшего в руки шахматы и пытающегося понять, отчего конь ходит таким странным манером.

Они начали с метода «отрицательного блага», как самого простого и очевидного. Монета считает себя потраченной в тот момент, когда обменивается на жизненные блага? Великолепно. Проверим, как укреплен обратный контур… Они нашли в Клифе опустившегося моряка, который согласился за щедрую плату в один соверен треснуть Уэлча кулаком в лицо. Должно быть, тот в прошлом занимался боксом, поскольку удар вышел отменный, почти профессиональный, едва не своротивший бедняге челюсть. Вот только соверен вернулся почти сразу же. Возможно, он чересчур просто устроен, решил Лэйд, пытаясь не выдать разочарования. Он не судит о том, что именно приобретается, для него имеет важность лишь то, что расчет был произведен, – и это приводит к срабатыванию проклятья…

Они попытались купить имущество, чьи свойства невозможно обозначить. Доппельгангер размышлял несколько часов, но все же составил контракт, который мог бы составить Безумный Шляпник, если бы подался в юристы, и который наверняка привел бы в восторг Королевский суд в Лондоне. Этот контракт состоял из экивоков, недосказанностей, злонамеренных умолчаний, нелепых терминов и оговорок столь густо, что его можно было прочесть дюжину раз – и все равно не понять, что именно по нему приобретено. Иной раз казалось, это что-то живое, напоминающее корову, другой – что это фабрика, или корабль, или бушель старой капусты… Договор был составлен филигранно, однако не помог – злосчастный соверен вернулся в карман почти мгновенно после того, как был уплачен.

Они попытались разыграть многообещающую схему с эмиссией, Уэлч выписал самому себе вексель стоимостью один соверен, который попытался погасить монетой, но и тут не снискали успеха. Левиафан определенно предусмотрел подобные ухищрения, монета вернулась безошибочно, точно письмо в поджидающий почтовый ящик.

Кажется, тогда они и начали понимать, что ситуация куда сложнее, чем выглядела поначалу.

В Айронглоу они отыскали банк, находящийся на последнем издыхании, и положили соверен на его счет. Через два дня банк в самом деле скончался, но монета вернулась еще раньше, не дожидаясь, когда приставы в сопровождении полисмена явятся, чтобы опечатать сейфы и провести все предусмотренные законом процедуры.

Они испробовали обмен. Возможно, удастся запутать Его Величество Левиафана, если перевести злосчастный соверен в иные валюты, имеющие хождение на территории Нового Бангора. Но и этот способ не принес им ничего, кроме разочарования. Под наблюдением Лэйда Уэлч менял соверен на швейцарские марки, итальянские лиры, датские кроны, испанские песеты, нидерландские гульдены и румынские леи – смертоносный кусочек золота возвращался как ни в чем не бывало. Отчаявшись, они использовали даже египетские пиастры, французские колониальные франки и бразильские мильрейсы – но с тем же успехом могли бы обменять его на раковины или акульи зубы, имеющие хождение среди полли.

Попытка продать соверен на аукционе как нумизматическую диковинку тоже казалась здравой, но не увенчалась успехом. Вне зависимости от того, сколько за него удавалось выручить, проклятый золотой кругляк неизменно возвращался в карман Уэлча.

В какой-то момент они дошли до того, что вознамерились принести монету в дар Девяти Неведомым – рискованный фокус, который Лэйд разрабатывал самолично, не доверив даже Доппельгангеру. Затея была неплоха, хоть безусловно опасна: он стер колени, вырисовывая на земле сложные узоры полинезийских рун, и сжег дюжину черных свечей из воска, смешанного с разными дрянными добавками. Судя по едва ощутимым эманациям, Девять Неведомых не проявили никакого интереса к этому дару. Некоторые из них испытывали слабость к золоту, но, видно, даже они чувствовали, кто за этим стоит.

Уэлч попытался выкупить чужой долг по векселю – монета вернулась.

Уэлч расколотил фонарь в Майринке и уплатил при помощи соверена штраф – монета вернулась.

Уэлч уплатил фискальному двору налог за несуществующий выигрыш – монета вернулась.

Уэлч подбросил ее на место преступления, чтобы ее конфисковали как улику, – монета вернулась…

Она возвращалась из раза в раз, как настойчивый убийца. Равнодушная к ухищрениям, юридическим препонам и логическим казусам, она являлась к Уэлчу с неумолимостью рока, словно была привязана к нему прочнейшим канатом. Каждый раз, обнаружив ее в кармане, он не выкрикивал проклятий, не ругался сквозь зубы, не вскрикивал, лишь улыбался бесцветной улыбкой висельника. И Лэйд ощущал глухое отчаяние, понимая, что ничем не может помочь. Монета пожирала бедолагу заживо. За те четыре дня, что они провели в бесплодных попытках, тот начал заметно хромать, а кожа еще гуще покрылась морщинами. Возможно, у него не было двух недель в запасе. Возможно, речь шла о считаных днях…

– Хе макареру таухито хаехаеа пера и те тохора хина!..

– «Драная седым кашалотом старая…» Черт, довольно уже! – Доппельгангер раздраженно взъерошил призрачные, похожие на водоросли волосы. – Мы сами виноваты, старина, – слишком поздно спохватились. Уселись за стол метать карты, прежде чем прочитали правила игры, в которую играем.

– В таком случае самое время задуть свечи, разбить канделябром окно и смываться к черту, – отозвался Лэйд со злостью, – потому что счет определенно не в нашу пользу!

Череда неудач высосала из него больше сил, чем он поначалу думал. По телу разлилось болезненное онемение, легкие бесцельно работали, насыщая тело вместо воздуха какой-то застоявшейся дрянью, от которой усталость накатывала еще больше. Эти четыре дня вымотали его больше, чем прежде – многодневная охота в джунглях или утомительное, до седьмого пота, штудирование кроссарианских формул. Он думал, это будет нехлопотное дельце на пару вечеров, которое позволит разогнать застоявшуюся кровь в ожидании, пока Доппельгангер разберется с шифром. Ну ладно, может, он заодно намеревался преподать двойнику небольшой урок, просто чтобы тот не задирал нос. Продемонстрировать, что Лэйд Лайвстоун за двадцать пять лет уж как-то привык справляться со своей работой без няньки. Но вот – не рассчитал сил, поплыл и теперь похож на тигра, увязшего в болоте.

Отчаянно ноет потяжелевшая голова, а грудь словно разъедает пустотой.

Может, выкурить немного рыбьей чешуи?.. Нет, не стоит. Сейчас ему нужна ясная голова, а не прохладные рыбьи грезы. Блуждающий по кабинету взгляд наткнулся на тарелку с давно остывшим бифштексом и бутылку портера. Это оставила Сэнди, когда уходила из лавки, вспомнил он, часа три тому назад. Она беспокоится за меня, бедняжка, хоть и не знает, какими вещами занят ее патрон. Думает, что я убиваюсь по поводу сои и сахарного тростника.

Дьявол.

Холодного бифштекса не хотелось, портера тоже. Даже если он съест жареного поросенка целиком и выпьет бочонок пива, едва ли это уймет то чувство пустоты, что воцарилось у него в груди. По счастью, среди прочей снеди милосердная Сэнди оставила яблоко. Лэйд